Александр Сегень - Эолова Арфа

— А что-то потомок богов у нас отмалчивается?

Он набрался смелости и ответил:

— Сергей Аполлинариевич, можно я после большой премьеры выскажусь?

— Это чего так?

— Если будут критиковать, я выступлю в защиту, а если воспоют всеобщую эпиталаму, добавлю критики.

— Ну ты и гусь! — засмеялся Папа.

Мама засмеялась по-своему:

— Вообще-то, Незримов, эпиталама это свадебная песнь. Древние греки и римляне пели ее, когда вели жениха и невесту на брачное ложе. Ты, должно быть, хотел сказать: оду или осанну.

— Да он просто, как всегда... — окрысилась Лида.

Они в очередной раз находились в состоянии ссоры.

О эти ссоры, становившиеся все чаще и чаще, в то время как «это самое» случалось все реже и реже — один раз в неделю, а то и в десять дней. Красивая пара Эол и Лида, которой еще недавно все так любовались, теперь вызывала неприязнь, потому что начинающие режиссер и актриса стали не стесняться сора из избы.

Еще хуже то, что Лида начала попивать, а вскоре и вовсе пить. При любой возможности, при любых деньжатах, кои пока по-прежнему оставались раритетом. Если где-то возникала компания, нюх ее вел туда, и студенты говорили:

— Сейчас только разольем, тут как тут Лидка нарисуется.

Так оно часто и случалось. А Эолу оставалось сгорать от стыда за жену. Еще недавно он не сомневался, кого возьмет на главную роль Лебединской в «Кукле». конечно, жену дорогую. Так все делают, вон Папа только Маму и снимает — и в «Семеро смелых», и в «Маскараде», и в «Молодой гвардии», и в «Сельском враче». Родился и побрел по свету анекдот: Герасимов собирается снимать фильм о дуэли Пушкина; его спрашивают: «А Тамара Федоровна конечно же будет Гончаровой?» — на что Аполлинариевич возмущенно отвечает: «Ну не Пушкина же ей играть!» Так что ничего зазорного. Но беда: теперь уверенность в Бесединой стремительно сокращалась. Не может же молоденькая медсестра быть все время во хмелю.

Новый год снова встречали сначала на Таганке, и Лида успела уже там нагрузиться так, что часа в два ей очистили желудок и уложили спать.

— Зачем ты спаиваешь нашу дочь! — гневно воскликнула теща. Как водится, отец и мать не верили, что их чадо само себя спаивает, обязательно есть виновник.

— Да кто ее спаивает-то! Что за вопиющая несправедливость!

Эол разозлился и один поехал в общагу. Там случилось то, что уже обещало случиться. Изменил. И эта измена перевернула его жизнь.

Еще на показе «Сельского учителя» в доме на Васильевской он не мог не приметить яркую и пышную красавицу златовласку, настоящую царицу бала, в элегантном черном платье без бретелек, с головокружительными плечами под газовым шарфом. В волосах — диадема. Только провинциалка могла вырядиться на премьеру фильма как на правительственный прием в Кремле. Но зато какая провинциалка! Он то и дело ловил миг, когда Лида не заметит, и пялился на красотку.

— Кто такая? — спросил, улучив мгновение.

— Катька Савинова привела подругу, тоже сибирячку, а это подругина младшая сеструха, — ответил Юрка Швырёв, режик из их маминой-папиной мастерской.

— О такой диве — «сеструха»! Фу, Юрка, где твое чувство прекрасного? Как зовут?

— Не то Ника, не то Лика, я не расслышал.

— Такие вещи надо расслышивать. Эх, валенок же ты, Швырёв!

В тот вечер он только облизывался: «Никогда у меня не будет такой королевы! Хотя почему никогда?» — и он поглядывал на подурневшую жену, еще не так давно пленявшую своей загадочной смуглотой, черной гривой волос, большими итальянскими очами, скрипичными очертаниями фигуры. Куда что подевалось? И причем тает красота Лиды не по дням, а по часам.

И вдруг — снова королева бала, теперь новогоднего, в их задрипанной общаге, старательно украшенной к Новому году, чтобы хоть как-то напоминать бал в доме Ростовых. И снова — черное платье, роскошь плеч, маняще прикрытых газом, золото волос, украшенное диадемой. Она смеялась, открыто веселилась, казалась доступной, но все как дураки стеснялись этой пышной красоты, робели. А он не оробел. Завели очередную пластинку — «Лили Марлен» в исполнении Ольги Чеховой на русском языке. Сейчас или никогда! Она не Лика и не Ника, она — Лили Марлен. В своей манере бури и натиска он с ходу пошел в наступление.

— Ты не человек, ты существо высшего порядка, я никогда не думал, что бывают такие богини! — страстно, но твердо, железно, заговорил он, увлекая красавицу в танце, не обращая внимания, что она выше его ростом, еле сдерживаясь, чтобы не упасть мордой в пышность ее бюста, как пьяный в салат. — Такие сразу рождаются восемнадцатилетними и навсегда восемнадцатилетними остаются.