Александр Сегень - Эолова Арфа

— Если бы я тогда родила, все сложилось бы иначе, — сокрушалась она, подвыпив.

— Кто же виноват, что ты не родила?

— Ты.

— Я?!

— А кто же? Если бы хотел, я бы не стала пресекать беременность.

— Так я же целый месяц тебя уговаривал, спорил, требовал.

— Недостаточно достоверно ты это делал, товарищ Незримов, я тебе не верила. Видела, что на самом деле не хочешь детей. Или, во всяком случае, сейчас не хочешь. Вот и получилось, что у нас теперь их никогда не будет.

Спорить дальше и что-то доказывать? Бесполезно. Виноват он, и никто другой. Бедная Лида! Она несколько раз рассказывала, как к ней пришел во сне мальчик, светлый юноша в белых одеждах, красивый, ясноглазый.

— Ты что, мой принц из сказки? — спросила она его.

— Я мог бы стать принцем, если бы...

— Если бы что?

— Догадайся, — ответил он, лицо его стало страдальческим, и он куда-то быстро убежал, а она не могла его догнать.

Эол пытался вразумить жену, не давал пить, и иной раз по несколько дней она ходила трезвая, но потом снова где-то обретала свою «ин вино веритас».

Спорили они по любому поводу. Однажды она упрекнула его:

— Отчего ты не любишь другие народы? У тебя итальянцы — итальяшки, французы — французишки. Вот в этих финнов ты чего вцепился?

— Эти финны, моя дорогая, всю войну с севера держали в блокаде наш Ленинград.

— Еще бы! А наши их в сороковом году как обидели! Территории отняли. Мало финны натерпелись от царей!

— А их добром просили: давайте поменяемся, вы отдаете нам земли под Ленинградом, а за это получаете территории в два-три раза большие. Так они решили, что так и так оттяпают у нас территории, когда вместе с Гитлером против нас воевать будут.

— Да не поэтому все! А потому, что ты другие народы не любишь.

— Здрасьте! А кто у меня закадычный друг? Испанец.

Нередко ему приходилось извлекать Лиду из очень пьяных компаний, и всегда с подозрением: где пьет, там и... Но пока эти подозрения не подтверждались.

Словом, житейская лодка Эола и Лиды слишком быстро разбилась обо все, что можно.

И вот эта встреча с сибирской Лили Марлен, укатившей в свои далекие края снова учиться на медсестру. Что там учиться? Медсестру играть надо в его фильме, а не работать медсестрой!

Адрес она ему оставила: Новокузнецк, проспект Строителей, дом 33, Вероника Новак.

Ника. Ника Новак. Не Лили Марлен. Но тоже красиво звучит. Всю зиму и весну он горел о ней. По ночам, ложась с трезвой или пьяной Лидой, ждал, чтобы та поскорее уснула, а он мог предаться воспоминаниям и мечтам. Следовало ускорить работу над дипломным фильмом, чтобы вызвать красавицу в Москву.

Но все могло сорваться и рухнуть после премьеры «Сельского врача» в тогдашнем главном кинотеатре столицы. Только отличники получили билеты в «Ударник», и среди счастливчиков — Эол Незримов.

— Я помню про наш уговор, — сказал Герасимов.

Премьера прошла с огромным успехом. Не таким бешеным, как «Семеро смелых» и «Молодая гвардия», многие не увидели чего-то нового, какого-то прорыва. Но вся пресса наперебой расхваливала, ожидалась четвертая Сталинка. В прошлом году Папа получил третью — за «Освобожденный Китай», в 1949-м — за «Молодую гвардию», а первую — за фильм «Учитель». Отчего бы и за «Сельского врача» не получить для коллекции? Глядишь, и Пырьева догоним. И на очередном занятии в институте Аполлинариевич выудил Эола на свет Божий:

— Успех картины несомненный. Извольте, милостивый государь, произнести слова критики.

Незримов откровенно оробел. Но надо либо идти с открытым забралом, либо промямлить «Да все превосходно» и тем самым засчитать собственное поражение, а значит, перейти в списки серых середнячков, коих Папа терпеть не мог. Еще после прошлогоднего первоапрельского скандала он обмолвился: «А все-таки озорники становятся гениями. Осторожнички всю жизнь остаются серостью. Может, и карьеру хорошую сделают, а потом канут в Лету. И только разбойники становятся смелыми двигателями прогресса».

Итак, с чего-то надо начать критику.

— Ну, например, почерк главной героини фильма, — после воцарившегося молчания произнес Эол.

— А что почерк? — вскинул брови Герасимов.

— Врачи так не пишут. Они привыкли быстро...

— Это ты верно, — перебил мастер. — У них вырабатывается неровный почерк, неудобочитаемый. Или вообще каракули, хрен различишь, что написано. Однако иногда приходится поступаться подобной закономерностью. Иначе бы зритель не смог прочесть письма Казаковой.