Александр Сегень - Эолова Арфа

— Мурлыка, я где-то в углу отключилась, представляешь? А шампанского не осталось? Жалко!

— В каком углу? Я всю общагу обшарил!

— Моря и горы ты обшарил все на свете и все на свете песенки слыхал! — невозмутимо пропела жена. — Мурлыка, я уже так по тебе горю, пошли скорее в наш кошкин домик.

Ее горение несколько остудило ревность. Но все равно Лидка в кровати проявила такую страсть, что где-то вдалеке сознания он заподозрил, не хочет ли она тем самым добиться для себя алиби. А ей, актрисе, ничего не стоило сыграть любовный голод.

И с того Нового года появилась в их отношениях противная червоточинка.

Герасимов сценарий одобрил, но сказал:

— Хорошо бы в начале добавить крупные фигуры. Это сразу придаст вам весу. Кто там полководцы на Финской? Ворошилов и Тимошенко? Я договорюсь, чтобы дали разрешение вставить их роли.

— А скоро дадут?

— Ну, это уж как только, так сразу.

— А зима-то к тому времени кончится.

— Привыкайте, кино дело долгое.

Оно и правда, ведь надо еще актеров подыскать, сценарий подчистить, подготовиться как следует. Так что теперь только в пятьдесят втором, после сессии.

А этот, пятьдесят первый, оказался в черную и белую полоску. Началось с белой, когда Папа похвалил, а дальше — черная. Во-первых, с Лидой стало уже не раз в день, а раз в два, а то и в три дня.

— Голова болит.

— Что-то нет запала.

— Мурлыка, давай завтра, а?

А в феврале новость: беременна.

— От кого?

— Ты что, дурак, что ли?

— Ну понятно, от меня, только как это произошло, что-то я не понимаю.

— Думаю, тогда, в новогоднюю ночь, на рассвете. Такая карусель! до сих пор, как вспомню, голова кругжится! — Она почему-то так и говорила: «кругжится».

— Но я и тогда был осторожен!

— Она не всегда срабатывает, осторожность. Спроси у специалистов.

— Это каких таких специалистов?

— У врачей, Мурлыка, у вра-чей. Только никому ни слова.

— Так рано или поздно...

— Ты что, с ума сошел? Думаешь, я... Опомнись, Мурлыка, куда нам сейчас? Самое время покорять вершины.

Его вдруг стало почему-то подташнивать.

— Лидка, у нас это запрещено.

— Ничего, я договорюсь.

— Лида! Это нельзя, как ты не понимаешь?

— Слушай, не напирай. Надеюсь, ты на меня донос не настрочишь?

— Я не об этом. Вообще нельзя, по-человечески.

— Там еще пока не человек, а всего лишь эмбрион.

— А если это Пушкин или Шекспир?

— Или братья Люмьер. Не дави на психику, слушай, меня и так тошнит.

— Меня тоже.

— Ты, что ли, тоже подзалетел?

— Послушай меня... Как ты это взяла и все сама решила?

— Ну конечно, у вас, мужиков, всегда так. Если бы я захотела рожать, ты бы заорал, что нам надо учиться и делать карьеру. А тут я сама все решила — и ты против. Просто чтобы упереться рогом.

— Рогом?

— Ну, бревном.

— Нет, ты сказала «рогом». Объясни!

— Не придирайся к словам.

— Оговорки бывают, знаешь ли... Это точно мой ребенок?

— Слушай, Незримов, я сейчас тебе по морде дам.

— Почему не дала? Если ребенок мой, ты бы не задумываясь дала мне по морде.

— Так получи же!

— Приятная пощечина. Но если ребенок мой, то почему ты не хочешь его мне родить? Когда женщина любит, она мечтает о ребенке от любимого человека.

— Мы не просто люди, мы — творческие люди. У нас иные законы.

И потекли бесконечные споры-разговоры, новые пощечины, слезы, негодование, непонимание. Обычно все заканчивалось этим самым, но иногда Лидка дурила, убегала на Таганку и там ночевала. Встречались на лекциях и мирились. Однажды после такой ссоры она на лекции не явилась. Пришла поздно вечером в общагу, бледная, губы синие, глаза — бездонные черные дыры. Он сразу понял.

— Ёл, у нас выпить ничего нет?

— Откуда?

— Сходи в магазин, купи чего-нибудь. Водки. Ничего другого. Именно водки. И огурца соленого. С черным хлебом. Таким черным-пречерным.

Когда он принес, она спала. Ночью проснулся — сидит и одна пьет горькую водку, закусывая черным хлебом и соленым огурцом.

И весь февраль, март и апрель — сплошная черная, горькая и соленая полоса. Когда стало можно, Эол не осторожничал, зная, что теперь под ружьем заставит ее родить. Но она сказала:

— Зря стараешься. У нас уже никогда не будет. Врачи сказали.

— Тоже подпольные?

— Тоже. Да какая разница. Я и не хотела никогда. Или только лет в тридцать, когда уже расправим крылья.

— Не расправим. Потому что этого нельзя было делать.

— Да глупости. Ну Мурлыка! Глупости. Ну что ты, как бревно, уперся?