Николае Есиненку - Деревянная пушка

«Сойка», «Сойка»! Отзовись! Я — «Орел»!»

Младший не выдерживает.

— Да, — говорит он тихим голосом, — слушаю.

«Какого хрена бездельничаете? Где болтаетесь? Почему не отвечаете?»

— Мы здесь… на посту.

«Доложите обстановку! Задержали кого-нибудь?»

— Да кого тут задержишь?.. — взгляд младшего внезапно падает на старушку, которая так и стоит у обочины со своими тремя яблоками. — Вот… бабку одну.

«Одну бабку? Ну, служивые! Подождите, поговорим еще! Сворачивайтесь!»

— Эх-хе-хе! — Сержант встает, отряхивается от пыли и, не глядя, спрашивает: — Мамаша, вам кто разрешил яблочки рвать, а?

— Так они, сынок, на дороге валялись, под деревом…

Сержант поднимает глаза, смотрит на старушку в упор, багровеет и вдруг быстро застегивается.

— Валялись?! — рявкает он. — Пусть бы валялись! Пусть бы гнили! А ты не трожь, понятно! Не трожь!

— Да забирайте, если нельзя… — старуха протягивает ему узелок.

— Э, нет! Поздно! Садись в коляску!.. Ишь распустились! Ты три яблока, да другой три!..

— Мамаша, вы припомните, — со значением говорит младший, — может, их вам дал кто-нибудь?

— Да никто не давал, сынок. Кто мне даст?.. Проходила мимо сада, они лежали, вот я и подняла.

— Мда, — чешет в затылке младший. — Что ж, тогда сами на себя пеняйте. В район поедем.

— Если надо… давай, сынок, руку, а то мне не залезть… Вот так! Дожила — и меня на мотоцикле покатают, дай бог вам здоровья… Так куда, говоришь, едем, сынок?

Дверной звонок надрывается. Хозяин слышит его, но открывать не спешит. Он лежит на диване с книжкой в руках и лениво почесывает живот под майкой.

Звонок надрывается. Хозяйка слышит его, но открывать не спешит. Она стоит перед зеркалом в ванной и легкими мазками втирает питательный крем в кожу лица.

Звонок надрывается.

— Аурелия, — негромко зовет хозяин, — Аурелия, слышишь, звонят!

Аурелия молчит. Хозяин бросает книжку на пол и отправляется в путешествие по квартире на поиски жены.

В соседней комнате ее нет, в третьей тоже, на кухне пусто.

Звонок надрывается.

Он и Аурелии прожужжал уши. Она осторожно кладет кисточку, которой накладывала тени на веки, и идет искать мужа.

Там, где он только что читал, его нет, на кухне его нет, во второй и третьей комнатах тоже.

— Куда подевался?..

Они сталкиваются перед ванной.

— Ты где ходишь? — мрачно спрашивает муж.

— А ты? — отвечает ехидным вопросом Аурелия. — Давно уже мог бы открыть.

Сказав это, она спокойно возвращается в ванную, становится перед зеркалом, опять берет кисточку…

Муж провожает ее глазами, открывает рот, чтобы что-то сказать, но… глохнет от неистовых трелей звонка.

— Ладно, — говорит он сам себе.

Подходит к двери, снимает цепочку, отодвигает щеколду, выглядывает, видит стоящего на площадке человека и в испуге отшатывается.

Он захлопывает дверь и испуганно оглядывается назад: не заметила ли чего-нибудь жена?

Аурелия, подставив язык под нижнюю губу, осторожно водит по ней вишневым стерженьком помады.

Хозяин, не поверив своим глазам, снова выглядывает наружу, снова видит стоящего на площадке человека, снова захлопывает дверь да еще прижимает ее спиной. Твердо решив не открывать, он подтверждает свою решимость поворотом ключа, потирает руки и на цыпочках идет к своему любимому дивану. Но звонок опять впадает в истерику, и хозяин с отчаянием на лице открывает.

Тот, кого он никак не хотел бы сейчас видеть, стоит перед ним.

Это пожилой крестьянин, за сутулой широкой спиной которого прячется хорошенькая девушка с потупленным взором.

Хозяин и гость в упор смотрят друг на друга.

— Ты?

— Ты?

Девушка скромно молчит.

— Кажется, все ясно! — бросает хозяин и снова защелкивает дверь. Для верности поворачивает ключ.

— Кто там, Штеф? — выглядывает из ванной жена.

— Никого.

— Как же никого, если ты с кем-то разговаривал?

— Ошиблись адресом.

— Врешь! Я сама слышала, как ты сказал: «Ты?» Аурелия бежит к двери, поворачивает ключ, открывает.

Те двое уже сходят по лестнице.

— Это вы звонили? — спрашивает она.

Крестьянин и девушка останавливаются.