Стоян Даскалов - Цветины луга

Дянко замолк, словно собираясь с мыслями.

— И самое страшное, что распоряжаются землей, планируют, дают указания часто те, кто сроду не брался за ручки плуга. Один был парикмахером, другой портным, третий вообще не имел профессии, а теперь строчит планы по сельскому хозяйству, будто семечки щелкает… Все равно, что человек, не державший в руках ружья, стал бы учить командира, как обучать солдат стрельбе.

Учительница не спускала с него темных проницательных очей. В глубине его глаз светилась глубокая боль, отчего они казались синее и мягче. У него словно не хватало решимости сказать ей нечто очень важное, он что-то скрывал. Скрывал, может быть, из чувства гордости, боясь унижения. Его глаза подернулись влагой, к горлу подкатывался комок, но он крепился. А девушка ждала, сгорая от нетерпения. Он понял это и решился.

— А ведь за такие планы меня сняли и послали сюда! Чего только не приписывали… обвинили, что подрываю хозяйственную политику правительства. На волоске держался. Одной ногой висел над бездной. Послали сюда на исправление, дали такую возможность. Хороша возможность… — с этим заводом!

Он долго молчал, низко опустив голову, не замечая, что его боль, передавшись девушке, затаилась в ее зрачках, засверкала отборными зернами слез.

Наконец он поднял голову, словно очнувшись, и посмотрел ей прямо в глаза. Она любила, когда мужчина, разговаривая, смотрит в глаза.

— Извини, что я раскис, как женщина, но ведь я здесь всем чужой. Столько времени один, как перст, никому дела нет, как я живу, чем я живу, о чем думаю ночами. Представь себе, Мария, — он впервые назвал ее этим именем, — положение молодого человека, который вступает в жизнь с чистой душой, исполнен веры, мечты, жажды творить. Он стремится раскрыть смысл жизни, свое призвание. А его встречает смертоносный пулеметный огонь бездушия, холода, насилия… Крылья подрезаны, растоптаны мечты, прострелено сердце! Для меня увольнение было равносильно расстрелу! Расстрелу души! Понимаешь? Ты не спишь дни и ночи, ищешь правду и только правду, а тебя выставляют лгуном. Ты борешься за счастье людей, а тебе говорят, что ты несешь им несчастье! Ты любишь народ, а тебе говорят, что ты против народа. Ты дерзнул восстать против глупости, а тебе говорят, что ты сам глупец! Ты видишь, что люди еще терпят лишения, живут бедно, а тебе говорят: «Нет, это не бедность, это богатство!».

С этого вечера Мару охватила тревога. Ей хотелось ему помочь. Она еще не полюбила его — она его жалела, сочувствовала ему. Чего доброго, он провалится снова. Составил план, который теперь вынужден перекраивать на ходу. Он приготовил выкройки для мужского костюма, а пришлось шить его по той же мерке из материала, которого еле хватало на костюм мальчишке. А все из-за того, что отобрали под завод Цветины луга, почти половину земли. И с этой вот половины он должен прокормить село. Как это сделать? Никто его этому не учил. В окружном народном совете и комитете партии ограничивались лишь общими указаниями о механизации ферм и полеводства. Но как их механизировать, когда нет машин? Все только пожимали плечами: «А это уж твое дело. На то ты и председатель!»

Его думы, его заботы стали думами и заботами Мары. Все же остальные выжидали, что он будет делать. Раньше и она ждала, как все. Орешчане предрекали полный провал. Присланные машины не смогли заменить людей, а на большее количество машин не было денег, да и не так-то легко получить на них разнарядку. Единственный совет, который ему давали все, словно намекая, что его песенка спета, был следующий:

— Твои машины, товарищ председатель, — бабы. Держись баб! Сумеешь найти с ними общий язык, они спасут и тебя, и хозяйство!

То же самое слышал он и от Мары. Но с того незабываемого вечера Мара перестала быть только заседательницей правления. Не сказав ни слова председателю, она, как Игна, пошла по домам, вроде бы проверить, как дети себя ведут дома, учат ли уроки, в каких условиях живут, а на самом деле главной целью ее посещений были родители детей — их матери.

Только женские глаза способны разгадать, что таят в себе глаза другой женщины. И когда Игне говорили, что благодаря ей спасли кооперативный сад, она, хотя это ей и было приятно, отшучивалась:

— Еще чего! Переехал бы меня трактор, а толку все равно никакого… Нет, это глаза Мары помогли, это они спасли сад!

Игна успела заметить, как раскрылись, засияли глаза учительницы навстречу инженеру и его взгляд утонул в них, как в колодцах.