Кара Делевинь - Зеркало, зеркало

– Ты куда?

– На улицу, – говорю я.

Уж не знаю почему: то ли все дело в моем разбухающем лице, то ли в воинственном взгляде – но папа меня не останавливает, а, наоборот, кивает и уступает дорогу.

Мама лежит на диване в гостиной и плачет, уткнувшись лицом в подушку. При одном взгляде на нее меня охватывает лютая ненависть. Впервые в жизни я так ее ненавижу, что кровь вскипает в жилах и хочется повыдирать все волосы у нее с головы. Надо поскорее убраться отсюда, пока я еще могу держать себя в руках.

Из маминой сумки, висящей на крючке у входной двери, торчит знакомая крышка.

Без лишних раздумий я хватаю бутылку водки, которую она заготовила себе на вечер, и, оглушительно хлопая дверью, ухожу из дома.

В парке, слава богу, ни души. Забравшись под металлическую горку, где никто меня не увидит, я наконец позволяю себе потрогать распухшую губу и тут же отдергиваю руку. Боль отдается в зубы и скулу.

Чего уж там, да у меня все тело болит, даже внутренности, как будто сама я превратилась в одну большую гематому, и хочется лишь одного: чтоб эти мучения прекратились.

Открутив крышку, я подношу бутылку ко рту.

Водка жалит рассеченную губу и десны, а на вкус она – та еще мерзость, все равно что разбавленное лекарство. Морщась, я делаю глоток. Желудок бурлит и клокочет, но я выпиваю снова и снова, размеренно и целенаправленно двигаясь к цели. По бокам от моего металлического укрытия, усыпанного изображениями раздутых членов и именами детей, спускается завеса дождя. Косые струйки окрашивают землю в черный цвет, ничуть не мешая мне раз за разом приникать губами к стеклянному горлышку бутылки. Вот уже и язык привык к отвратительному вкусу, и онемело лицо. Еще парочка глотков притупляют боль в груди и в низу живота, и мне уже нет дела ни до чего на свете.

От желудка по всему телу распространяется тепло, и хотя щеки и кончики пальцев давно превратились в ледышки, мне не холодно. Мир накреняется, а вместе с ним и я заваливаюсь на бок. Я слышу свой смех; он доносится откуда-то издалека, потому что я смотрю на себя типа как со стороны. Вот валяется на земле девушка с почти полностью побритой головой и разбитым лицом. Она над чем-то хохочет. Я кладу голову на грязный, усыпанный бычками бетон и опрокидываю остатки водки себе в рот. Едкая жидкость разливается по лицу и попадает в ранку, а я продолжаю наблюдать за собой со стороны, словно воспарив над собственным телом. В уши затекают слезы, прозрачные, как водка: вот они струятся по моему лицу. Я вижу, как рыдаю, как трясется мое тело, как вся я сжимаюсь в кулак; слышу, как из моей груди вырываются всхлипы, похожие на далекие раскаты грома, но, к счастью, я их совсем не чувствую. Я поднимаю глаза на внутреннюю сторону крыши горки, мой взгляд скользит по грязной паутине и россыпи засохшей жвачки и по чему-то еще… по чему-то странному, чего тут совсем не должно быть. Но вот крыша горки начинает маятником ходить вправо и влево, и я уже не могу понять, стою я или лежу. А-а, какая разница! Мне не страшно. Закрою глаза, пусть мир качается себе и трясется, пусть убаюкивает меня.

Какая-то неведомая сила выталкивает внутренние органы у меня изо рта. Едва я успеваю сесть, как из горла вырывается фонтан рвоты. Все болит: такое ощущение, что на мне живого места не осталось.

Я с трудом встаю на колени и содрогаюсь в новом рвотном позыве. В грязи скапливается вязкая прозрачная лужица.

– Вот дерьмо, – произношу я чужим голосом, низким и хриплым. Твою же мать… Темно, хоть глаз выколи, а холодно-то как! Я обхватываю себя руками, пытаясь хоть немного согреться, но ничего не выходит. Разбитое лицо саднит и ноет, голова просто раскалывается, и, хуже того, я чувствую, что все еще пьяна. Пытаюсь встать, но меня шатает из стороны в сторону.

Господи боже. Выкарабкавшись из-под горки, я хватаюсь за ржавые металлические перекладины, выпрямляюсь и набираю в грудь холодного воздуха. В этот самый момент я понимаю, что в парке кроме меня находится кто-то еще. На качелях сидит темная фигура. Ее с легкостью можно было не заметить, если бы не поскрипывание цепей от слабого движения взад-вперед. Капюшон поверх бейсболки, сгорбленные плечи. От этого зрелища мне должно стать жутко, я должна почуять опасность, ведь ни один нормальный подросток не притащится ночью в парк покататься на качелях.

Но страх куда-то улетучился. Так вот что делает водка.

Она высасывает из тебя все эмоции, а взамен дарит бесстрашие, самое что ни на есть настоящее бесстрашие, пусть даже к нему прилагаются жуткая вонь и безумная боль. На долю секунды я почти что проникаюсь к маме сочувствием: раз для того, чтобы пережить день, она готова пойти на такое, должно быть, вся ее жизнь пропитана страхом.