Игорь Родин - Совесть палача

Привычно напомнив на КПП о своём маленьком капризе по поводу видеослежения, я с контролёром прошёлся до камеры Бондаренко. Войдя внутрь, застал его лежащим на «шконке». Бондаренко не спал, и при виде входящего меня подскочил так, что наблюдательный контролёр быстро шагнул вперёд, страхуя своего начальника. Но маньяк нападать не собирался, он просто не знал, как надо себя вести и перестраховывался. Видимо, пока велось следствие, его надрессировали уважать любого человека в погонах, вернее, вбили условный рефлекс: если не вытянуться во фрунт — будет больно. У собачек Павлова — лампочка перед едой, у богомолов кулаки и резиновые дубинки при отсутствии должного почтения и старания.

Для него, да и для основной части всего «прогрессивного» человечества боль есть самый запоминающийся вид воздействия, самый яркая мотивация, самый действенный способ подчинения, самый быстрый метод добиться нужного результата. При минимуме затрат. Никакими уговорами, посулами, обещаниями, никакими наградами, стимуляцией и задабриванием не получить такого качественного результата, как просто взять и обработать объект кулаками. Или «ПР-ом». Или всем, что попадётся под руку. Даже сама вера основывается в подавляющей своей части на страхе. Страхе наказания за грехи. Страхе перед неизвестным после смерти. Иные, нелюди, выродки не боятся наказания, которого не могут почуять непосредственно на своей шкуре сейчас, сиюминутно. А загробный мир их волнует мало. Им и в этом не скучно, ведь столько ещё надо сделать! Пожрать, украсть, переспать с самкой, убить ради самоутверждения или обогащения. Или для забавы, а может, просто от скуки. И высшим пилотажем считается уйти от ответственности и наказания ещё в этом мире, в этой жизни. Вот тогда на том свете их мастерство оценят по заслугам и, наверное, не только всё простят, а ещё и наградят. Ведь они так круты, они самые умные, сильные, смелые, элита человеческой популяции.

А уж если не свезло, то простая резиновая палка легко превращает их обратно в покорных серых овечек, ибо круто только самому причинять боль, а когда травмируют твоё совершенное тельце, это очень некомфортно и нет ни одной причины стоически терпеть, продолжая дальше доказывать свою крутизну. И все сказки про специальные тренинги выносливости и повышения болевого порога, все байки про упёртых разведчиков и стойких еретиков, есть выдумка и пропаганда. Вы себе по пальцу молотком попадали? А если это сделает некто посторонний и неоднократно? Да все секреты, даже которых сами не знали, выдадите под громкий храп совести на тумбе.

Проснётся она только потом, когда утихнет боль физическая.

Я показал жестом Николаю Антоновичу усесться на табурет, привычным ловким движением прихватил его наручниками, зафиксировал за ножку, привинченную к полу. Теперь он обездвижен и стреножен. Неопасен. И можно поболтать на интимные темы. Поднять вечные философские вопросы о совести, о преступлении и наказании, о выходе из тупика греха. Короче, устроить интеллектуальную пикировку, поиск истины, а на самом деле просто высосать из маньяка всю энергию, напитать свой биоаккумулятор впрок. А потом сыто расхохотаться и выпорхнуть нетопырём в форточку.

Вот бы он удивился!

Только форточек в подвале нет, а есть лишь гудящая лампа под потолком, забранная мелкой стальной сеткой. Света она даёт немного, так, чтобы можно было разглядеть собеседника. Но у того замечательно лучатся голубым ледяным светом его собственные «фары». Бондаренко сидел, потирал машинально запястье с браслетом, и глупо улыбался, ожидая объяснений. Я махнул контролёру рукой, мол, свободен, окинул периметр камеры, ища спрятанную камеру. Только команда монтёров дело знала и замаскировала её так, что понять, где она, было совершенно невозможно, если не устраивать тотальное прощупывание каждого квадратного сантиметра площади. Ну и ладно.

— Добрый день, Николай Антонович, — нейтрально начал я, привычно вольготно устроившись, полулёжа на его койке.

Он молчал, глазел и лыбился, будто я говорил с ним на китайском языке. Гипнотизировал что ли? Только на меня и цыганки не действуют со всем своим арсеналом заморачивания головы. Хочет поиграть? Поиграем.

— Я начальник колонии, полковник Панфилов. Меня можете называть Глеб Игоревич или гражданин начальник. Как нравится. Я хочу с вами побеседовать.

Глаза светятся в полутьме камеры, как у кошки светится глазное дно, если туда падает свет. Но у человека же глазное дно красное, оно часто появляется на фото, есть даже такое понятие, эффект красных глаз. Выходит, у этого типа оно голубое? Молчит. Ладно.