Игорь Родин - Совесть палача

И я уже закинул дело в сейф, когда зашевелился мой сотовый, задрожал мелко, как Бондаренко в норе после «дела». Звонил, конечно, Петя, который опять начал с обычных оскорблений:

— Мудак ты, Глеб, вместе с Шустрым!!

— Здрасьте, Пётр Василич! Тоже рад вас слышать. Что опять не так?

— А то ты не знаешь!

Я, честно говоря, не понимал, чем он недоволен. Но, вспомнив Шустрого, освежил порядок событий и понял, что разговор сейчас пойдёт о шоколаде и невольно улыбнулся, хоть Петя и не видел меня.

— А что случилось? — я решил не признаваться сразу, не узнав последствий своей невинной шалости.

— Да пока, слава Богу, ничего! — воскликнул Петя. — Хорошо, я с утра полез лёд к голове приложить! Башка после вчерашнего трещит, жуть! Смотрю, лежит на полке чудо! А если б Вика залезла? Или Лизка?

— О, это было бы ужасно! — притворно посетовал я. — Лиза бы сильно удивилась и заинтересовалась. А вот Вика воспользовалась по назначению.

— Ты о чём? — подозрительно серьёзно уточнил Петя.

— Засунула бы шоколадный член тебе в «шоколадный глаз»! и тогда всё встало бы на свои места.

— Глеб, ты, вроде, умный человек, а шутки у тебя дебильные! Ну как ты мог догадаться сунуть эту гадость в морозилку?

— Да как-то машинально получилось, — я уже жалел о том, что Петя так расстроился из-за этой нелепой и неудачной выходки. — Шустрый сунул мне его в руку и свалил по тихой грусти, а я на автомате его в холод положил. Он таять уже начал, а я не люблю, когда у меня в руке что-то липкое и мягкое. Вот и сработал рефлекс. Извини.

— Ладно. Жаль ты рядом не стоял, когда я его вытащил. Я бы тебе им точно башку разбил. Он «коловой» был, когда я его достал. Прикинь, ты в медпункте с черепно-мозговой травмой, тебя спрашивают, чем били? А ты говоришь — членом! А медсестра такая, эх, где б такой взять?

— По-твоему, все медсёстры мечтают о «коловом» члене?

— Большинство. А если его ещё можно пососать со вкусом шоколада!..

— Странное у тебя представление о нашей медицине, — строго остудил я его разыгравшуюся буйством фантазию, но не совсем, потому, что Петя тут же, по своей привычке, парадоксально сменил тему на абсолютно другую:

— Ну как? — загадочно-заговорщицким тоном пропел он: — Ты уже поцеловал свинцовыми губами своего ненавистного антипода?

— Что? — растерялся я. — Кого? Ты о чём?

Потом вспомнил Афанасьева, сопоставил аллегорию и недовольно сказал:

— Что за педерастия в стиле «стим-панк»?

— Я хотел поразить тебя метафорой! — проникновенно объяснил Петя.

— У тебя очень не получилось, лучше не пробуй совсем никогда, — утрированно коряво посоветовал я ему. — И не задавай свои метафоры мне по телефону. У телефонов длинные уши. Если не брезгуют президентами, нас, смертных слушать — сам Бог велел. Тем более — меня.

— Понял. Не буду больше.

— Не заигрывайся. И не пей больше, а то тебя заносит, куда не нужно.

— Да я собираюсь уже ехать, сумку упаковал. Не знаю, как надолго. А потом ещё в рейс. Так что звоню проститься.

— Не печалься, Пётр Васильевич, разлука мигом пронесётся, тебя любимая дождётся!

— Да, теперь не скоро с тобой ещё так посидим! — с доброй грустью пожалел Петя. — Ладно, давай, счастливо!

— Пока, мой благородный дон Петруччо!! Аккуратнее там! Удачи!

— Пока! — Исаев повесил трубку.

Я посидел, решив перекурить и выпить ещё стопку перед свиданием с маньяком Бондаренко. В душе царило странное перемирие. Не покой, не тишь и гладь, а именно перемирие, временное, но от того ещё более желанное. Будто две армии сошлись на поле, встали напротив и ждут хорошей погоды для атаки. А пока официально выкинули белые флаги, всё чин по чину, никто предательски не готовит вылазку. И совесть моя молчит. Не спит, даже не дремлет, но уже клюёт носом, прижимает веки, иногда таращится сполошно, вполглаза проверяет, нет ли момента подходящего, броситься мне на спину, вонзить когти в лопатки, прикусить зубами шею. Но и мой дозор стоит на страже, не дёргает её за усы, не машет арапником, инертно наблюдает, не теряя её из виду.

Перемирие.

С таким вот благообразием внутри я и пошёл неспеша, поигрывая наручниками, в подвалы, к томящимся узникам. К маньяку Бондаренко, похожему на богомола, с удивительными светящимися голубыми глазами. И почему бабы не оценили этого света? Или он им неприятен? Холодный свет его глаз внушал им омерзение и ужас, и они предпочитали уйти от этого света на тот с его непосредственной помощью. Прежде, правда, всё равно успев отдать ему своё тело, хоть и не по согласию. Чего только на свете не бывает! И, в основном, всякая гадость.