Игорь Родин - Совесть палача

— Выходит, — веско и серьёзно сказал я, — что виноваты все вокруг? Женщины алчны и беспринципны, силовики вероломны и хитры, а ты, агнец божий, есть лишь жертва их совместного заговора? Или нет! Ты — борец с системой, пламенный революционер, храбрый подпольщик. Значит, трахаться тебе хочется, либидо у тебя выросло, а элементарные вещи, вроде адекватного общения, анализа своих действий и поступков, самоконтроль и уважение к людям — остались в зачаточном состоянии, как ненужный балласт. А несовершенные законы и пресловутый заговор ещё и загнали тебя, бедолагу, в угол, откуда ты стал вести свою подпольную революционную деятельность. Сократил, так сказать, басню. Это я всё понимаю, только откуда у такого ничтожества, как ты, взялось смелости совершить свою гнусность в самый первый раз? Что тебя так допекло?

— Это было закономерно, — звеня от заливавшей его злобы, почти прорычал Бондаренко. — Я искал выходы, но везде были только тупики! И исчерпав варианты, я вышел на единственную тропу к решению вопроса. Это было решением задачи. Как в школе. И когда я решил её, то всё встало на свои места и оказалось просто и ясно. Только слепой не видит очевидного.

— Выходит, — вновь стал гнуть я свою линию, — тебя совсем не волнует то, что ради удовлетворения своей похоти ты изнасиловал семь женщин?

— Они, по сути, и созданы для этого! — запальчиво крикнул богомол. — А всё остальное — шелуха наносных догм, условностей и традиций! Не я открыл это первым, ещё большевики хотели национализировать женскую плоть! Я лишь разглядел хитрый план, коварный заговор!!

— Но ведь по закону, нельзя изнасиловать человека и не понести наказание! А тем более нельзя безнаказанно убивать!

— Можно!! — взревел Бондаренко, вспыхнув почти круглыми глазами, выкатившимися из орбит. — Если закон преступен, если ты осознаёшь всю его извращённость, ущербность и антигуманность, то преступлением является как раз исполнение такого закона!!

— И в чём же преступность закона, если он требует наказать того, кто убил своего ближнего, чтобы только скрыть другое преступление? — в этих хитросплетениях софистики я чувствовал себя, как рыба в воде, запутывая собеседника паутиной передёрнутых фактов.

— Не было никакого преступления, которое надо было скрыть!!! — взвизгнул он.

— Зачем тогда ты убил их? — поймал я шипастого хитреца-богомола булавкой прямо в грудь.

На этот вопрос он мне не ответил. То ли посчитал, что я глуп, потому что не вижу очевидного факта, про изначальное несовершенство и извращённую суть основного закона. Из-за которого закон богомолову невинную шалость и удовлетворение естественных потребностей квалифицирует, как преступление и ему приходится скрывать сам факт этой шалости. То ли я нарочно его дразню демагогией и открыто над ним издеваюсь. И ещё, в контраст орущему и брызжущему слюной просвещённому революционеру-подпольщику, пристёгнутому железом к табуретке в неудобном положении, я полулежу и разговариваю спокойным негромким голосом. И не трогаю его пальцем. Это совершенно выбило пробки странному богомолу, то включавшему голубые «фары» и повышающему тон, то приходящему ненадолго в себя и становившемуся почти покладистым и никнувшим от тяжести вины. Втрое ему явно не нравилось, вносило дискомфорт в стройные логичные умопостроения о несправедливости мира, поэтому «крикун», прячущийся внутри был в приоритете. И распоясался настолько, что не сдержал эмоций, захлестнувших горячую голову выше макушки, забыл о наручниках и бросился на ненавистного мучителя.

Меня.

Да только не рассчитал силёнок и траектории. Я лежал так, чтобы ему как раз чуть-чуть не хватило ухватить меня хоть сколько серьёзно. Он сделал бросок с табурета, выкинув вперёд свободную руку, тело пошло за ней в горячке атаки, вторая рука натянула цепь, наручники хрустнули, беря запястье в жёсткий зажим, а инерция и боль отбросили его назад. Он неловко царапнул мне по колену, уже сам подаваясь обратно, поняв всю тщету своих потуг. И я добавил ему прыти и ускорения, просто вскинув ногу и от души впечатав ботинок на всю ступню в грудь. Чтоб выбить экспансивность и отбить желание повторения.

Он издал какое-то полушипение-полувозглас, воздух вылетел из лёгких противоестественно, как из треснувшего футбольного мяча. Взмахнул беспомощно свободной рукой, теряя равновесие от неловко вошедшего в задницу угла табурета, и завалился на спину бесформенным кулём с картошкой. Даже грохот получился воглым и неубедительным. Словно кукла из папье-маше свалилась на пол. Но и лежать в такой позе было совсем неудобно. Руку тянуло и сдавливало сталью «браслетов», выворачивало из сустава, приносило мучение. Поэтому он неловко, но бодро вскочил, испуганно зыркнул уже серенькими невзрачными дульцами глазок, суетно принялся устраиваться на жёсткое сиденье обратно. На груди его чётко отпечатался след моего ботинка. Серый, как и его теперешние глаза.