Игорь Родин - Совесть палача

Как он это делает? Как он меняет их цвет?

Я, как ни в чём не бывало, дождался, пока он проморгается, потом спокойно и размерено повторил свой простой вопрос:

— Зачем ты убил их?

Испуганное лицо Бондаренко совершенно преобразилось. Куда делись все красные пятна? Куда ушёл блеск, цвет и свет глаз? Теперь передо мной сидел просто испуганный человечек, несуразный, нелепый, жалкий, испуганный. Он очень боялся, что я встану и примусь методично лупить его по мордасам и почкам, добиваясь непонятных ответов на свои странные вопросы. Однако я мирно лежал, не шевелясь, смотрел на его метаморфозы и мимикрию, кротко ждал, пока он соберётся с мыслями.

— Не бейте меня, пожалуйста! — выдавил вдруг богомол.

Как ребёнок, ей-богу!

— Не буду, — добро пообещал я. — Так что с моим вопросом?

Бондаренко замкнул рот, диковато озираясь. Он оглядывал камеру, как будто попал сюда впервые, бесполезно ища щель или пролом, куда можно шмыгнуть и спрятаться от неудобных, жалящих вопросов. Но щелей и закутков не было, да и наручник крепко впился ему в запястье. Надо было отвечать. Предупреждение уже чётко вынесено, и бушевать, нести чепуху и придуриваться больше не выйдет. Пора говорить начистоту.

— Я, я не знаю… — промямлил он вдруг. — Я понимаю, что так нельзя. Нельзя убивать. Нельзя насиловать. Я — преступник. И я совершил много ужасного. Это какое-то помрачение. Вы знаете, я ведь не всегда был таким. Вернее, это жило во мне, ну, чувство неудовлетворённости, несправедливости. Только раньше я с ним как-то справлялся. Удерживал своё раздражение, свою злобу, ненависть, свою похоть, наконец. Решал вопрос мирно. Но она никуда не уходила. Она, как вода за плотиной, только копилась и набиралась. Осторожно, исподволь, постепенно. Но непрерывно. Иногда на меня находило что-то, бывает, нахлынет, как туча с дождём. В глазах аж темнеет. И чую, закипает кровь, страх уходит, остаётся чистая ярость. В общем, однажды я не сдержался. И потом понеслось. А в тот самый момент, когда плотина рухнула, во мне будто переключатель щёлкнул. Я, как паровоз, который ходил по одной ветке всю жизнь, вдруг однажды перевёл стрелки и унёсся совсем в другой мир. В мир новых острых и приятных ощущений. В сладкий тёмный преступный мир, где я становился кем-то значительным, кем-то, с кем надо считаться, кого надо бояться и уважать. Выполнять все его прихоти и приказы. Ведь он всемогущ и беспощаден, он может легко убить. А потом иногда я возвращался к мысли о том, что же я творю? И ужасался. Но желания во мне вновь разгорались, притупляли страх, уносили сожаление, гнали на охоту опять. И я вновь делал то, что делать никак нельзя. Дальше это уже было сильнее меня. Как тяжёлый наркотик, привыкание к которому постепенное, но неотвратимое. Мне очень жаль, что всё так вышло. Я не хотел никому зла. Я проклятый человек. Наверное, во мне сидит дьявол. Это накатывает помимо воли, я как будто выхожу из себя на секунду, а когда возвращаюсь, старые чувства пропадают. И я становлюсь страшным человеком. Лихим и не желающим следовать рамкам. Способным на всё. Как же я раскаиваюсь теперь! Мне очень стыдно за то, что я не смог удержать себя! Ведь это ужасно! Меня теперь казнят!! И поделом!! Но мне так страшно умирать!! Я просто запутался уже во всём этом!! Я думал и думал тут, в камере, и понял, что никогда нельзя было давать волю гневу! Переходить черту! За ней — пропасть и небытие!! Мне конец!!!

И он заплакал в голос, как ребёнок, который безутешно и бесполезно, но искренне и от всего сердца пытается вымолить прощение за свои неблаговидные поступки. Слёзы потекли из его набиравших голубизну глаз, лицо сморщилось, как резиновая маска, сжатая рукой, нос насморочно запузырился. Свободной ладонью он тёр по лицу всю эту мокроту, тщетно пытался собрать её в горсть, только размазывая в совсем уж неблаговидное зрелище. В этот раз он сдержал своего демона, хоть тот и непроизвольно выкручивал внутри ручку громкости его голоса, и подливал света в сменные фильтры радужных оболочек.

А я оцепенел, вдруг разом осознав и поняв всю картину. И от этого мурашки побежали по моей коже. Я будто таращился в упор в мазню безумного художника, видя лишь беспорядочное скопище бессмысленных мазков, а потом вдруг шагнул назад, окинул вновь, то же, но в перспективе, и увидел гармоничный чёткий понятный рисунок.

В Николае Антоновиче Бондаренко без противоречий и нестыковок уживались две разных личности. Одна — основная, покладистая и законопослушная, тихая и застенчивая, мирная и наивная. И вторая — тёмная и сильная, злобная и без тормозов. Пока первая довлела над второй, всё шло как надо. А когда сумма причин, исподволь и не сразу приведших к усилению тёмной и утомлению нейтральной превысила порог сдерживания, он изменил полярность. Только эмоциональная дикая часть быстро выдыхалась, получив долго ожидаемую подпитку, и тогда вновь рулила спокойная.