Игорь Родин - Совесть палача

Контролёру, который собрался отпереть мне дверь Дубинина, я тихо сказал:

— Зайди со мной, мне с ним поговорить надо, соответственно «пристегнуть» к табуретке. Если вякнет, перетяни «ПР-ом», — и протянул свои «браслеты».

Тот, не говоря ни слова, понятливо кивнул. Высокий, худой, обманчиво медлительный. Но за этим прячется КМС по боксу. Наша гордость на всех спортивных состязаниях между разными подразделениями Уголовно-Исполнительной Системы. До сих пор не понимаю, зачем нам эти «весёлые старты»? Ещё бы соцсоревнование устроили. Как между колхозами. Кто больше «посадит». Будто без этих норм ГТО скучно живётся. Да ничего не попишешь, партия прикажет, комсомол ответит: «Есть!». На жопе шерсть.

Илья Дубинин, как и все обитатели блока смертников, нервничал и невольно прислушивался ко всем шорохам внешнего мира, простиравшегося за границей его двери. Молодой ещё парень. Здоровенный, как богатырь. Только в отличие от былинных Муромцев и Добрынь, этот был налит «здровым недобром». Богатырь со знаком минус. Антипод. Заплывший жиром, весом не меньше сотни, но под футболкой ещё можно заметить рельеф, а руки все в узлах мышц, аляповато разрисованных смесью кельтского узора и пёстрого граффити китайских триад. Никаких «оскалов на власть», свастик и аббревиатур. Стандартная лажа зажравшегося «крутого» мажора.

Лицо правильное, наверное, привлекательное, если бы не надутые салом щёки, так что низ лица шире верха, отчего невольно кажется придурковатым. И глаза. Карие, смотрящие исподлобья, с недоверием, тлеющей злобой и презрением ко всему миру. Чёрные брови хмуро сдвинуты, рот с полными губами перекошен кислятиной, словно ему все сто червонцев должны и никто не отдаёт. Волосы чёрные, короткие, прямые. Аккуратно подстрижены. Такой может себе позволить вызвать с «воли» и частного парикмахера, и еду в ресторане заказать, и девочек. Правда, девочек я ему запретил. Как и спиртное. Не за чем так расслабляться, хоть и новые демократичные времена. Именно этот вопрос и был оставлен на моё усмотрение, в отличие от проблем питания и гигиены. И я решил, что такому ублюдку будет «не по рылу каравай» развлекаться с проститутками на территории учреждения. Тут не только вопрос цены и спонсорства. Тут уже принципы морали. Кого другого, хоть и Иванова, я бы не стал прищемлять, а тут статья неподходящая. Воротит меня от него.

Но в глазах я не заметил привычного обыденного страха. Смотрел он скорее с интересом и ленивой снисходительностью. Как если бы он был занят, а мы ему своим приходом помешали, от дела оторвали. Но раз уж начальство пожаловало, то можно от дела немного оторваться.

— Здравствуй, Дубинин! — не стал «выкать», как обычно официозно на первом свидании, я. — Сядь на табурет. Поговорить надо.

Он со скрипом пружин качнул своё тулово, зримо массивное, как мешок с утрамбованной мукой. Легко вскочил и тут же плюхнулся на крякнувший от веса табурет. Контролёр подошёл, и умело прихватил толстое запястье кольцом наручника. Потянул вниз. Дубинин немного растерялся и инстинктивно напряг руку. Только контролёр тоже был не из слабых и рычаг у него был больше, так что он надавил до хруста в железном тельце того кольца, что уже ухватило запястье преступника, начав от усилия затягиваться и с механическим щёлканьем зубцов приносить боль. Тогда Дубинин охнул и поддался, а служивый ловко приковал его к ножке. Теперь тот был надёжно зафиксирован в немного неудобной для такой туши позе, да ещё с запястьем, которое сдавили равнодушные стальные тиски.

— Что такое?! — недоумённо и недовольно вякнул было он, только было уже поздно.

— Говорить будем! — улыбнулся я. — А это так, для безопасности. Моей, конечно, твоя-то тебе уже не нужна!

— Это почему?

— У тебя ж приговор — высшая мера.

— Я подал прошение. Ответ ещё не пришёл. А если придёт, меня помилуют. Ослабьте наручники — больно.

Я молча смотрел на это перекошенное смесью разноплановых чувств лицо и, не стесняясь наслаждался этой гаммой. Этот человек оказывается тоже может чувствовать боль. Причём, сдаётся сразу, хнычет и просит. Не привык к дискомфорту. И в то же время видно, что злится, хоть и не выражает это открыто. Притаился до поры. А вот неприкрытое презрение так и висит прозрачной маской, никуда не уходя даже на миг. Как же он нас всех не уважает, не любит и ненавидит. Смотрит, как солдат на вошь. Да только теперь это выглядит глуповато.

Выдержав паузу, я сказал контролёру: