Игорь Родин - Совесть палача

— Просто скучно? — он пошёл в праведную атаку. — Поиздеваться решил? Так в наручниках оно, конечно, весело. А так — боишься?

— Не считаю целесообразным. Я с тобой не драться пришёл. И не издеваться. От тебя зависит качество и продолжительность беседы. Будешь «буровить», я тебя пальцем не трону, но лишу всех благ. Просто так, из вредности. Потому что могу. Никаких свиданий с родственниками, никаких передач и посылок, никаких писем и прогулок. Нравятся апартаменты? Не буду мешать созерцать их круглосуточно.

— Так тебе сколько надо? Ты что, цену набиваешь?

— Одичал ты тут, Илья Фёдорович. Совсем отупел. Твои деньги остались за стенами моей тюрьмы. Они ничего тут не решают и не влияют ни на один, самый ничтожный процесс. Их нет в этой системе координат. Зато есть я, материальный и осязаемый. И я хочу знать, что тобой двигало, когда ты привёл к себе ту малолетку?

— Ты что, полковник? Мазохист? Или со скуки одурел? Это у тебя в тюрьме мои деньги не решают, хотя и не факт, что не решают. Ты думаешь, тут все, такие, как ты, правильные? Или думаешь, ты самый умный? Найдутся люди и более сговорчивые. Да так, что у тебя под носом мне цирк с конями приведут в воскресный день. А уж за твоей тюрьмой мои деньги давно работают. И плодотворно. С результатом. Так что ты мне тут свои вопросики интимные не задавай, я с тобой на эти темы беседовать не буду.

Ишь, прорвало его, как только ткнул я первой палочкой острого вопроса в это протухшее тулово, набитое дерьмом и салом. Однако, какая уверенность! Что-то он знает такое, чего не знаю я. А вот теперь проговорился. То, что его адвокаты усиленно подмазывают всех и вся причастных в столице к комиссии по помилованиям, опустошая счета этого местечкового олигарха, это и так ясно. А вот про то, что у меня в колонии кто-то из сотрудников может вступить в неуставные отношения, в преступный сговор, это уже интересно. Недаром Калюжный хочет понатыкать камер, это и мне на руку выйдет. Усилю бдительность, персонализирую резервы наблюдения среди смотрящих интересные передачи в комнате видеослежения, вычислю «крысу». И мне зачёт, и Егорову хлеб, и Илье Фёдоровичу крутой облом.

— Ошибаешься! — довольно хихикнул я. — У нас и нечета тебе люди, из списка «Форбс» сидят, как милые. Что, у них денег не хватило? Или ума, как у тебя?

— Ты сам знаешь, что они по политической линии сидят. А некоторые вообще со следствием работают и переводятся в статус свидетелей. Или под домашний арест.

— Так это экономические, а ты-то у нас — уголовный. Тебя шлёпнуть — только мир чище сделать. Ты сам-то как к себе относишься? Совесть не грызёт?

— Да по большому счёту, я просто неудачно попался. Не успел отреагировать. Ты, полковник, многого не знаешь, о многом не слышал. Скоро законы про ответственность «гомосеков» и педофилов поотменяют, возраст согласия уменьшат, чурки будут невест расхищать по аулам, а по проспектам гей-парады маршировать. Ты что, новости не смотришь? Так в чём моя вина, если просто всё так несуразно повернулось. Я ж говорил, случайность всё это!

— То есть, тебе совсем не стыдно, что ты маленькую девочку к себе обманом приволок, издевался, угрожал, бил, а потом вообще изнасиловал?

— Она всё равно из неблагополучной семьи была. Ещё пару лет и на панель бы вышла. А там быстро её в порядок бы привели. Сторчалась бы или СПИД поймала. Так что ничего сверхъестественного я с ней не сделал. Ну, переборщил чуток, так пьяный был. Согласен, виноват. Но меня за это стрелять? Да с какого хрена?!

— Ты всё обо всех наперёд знаешь?

— А это и так видно.

— Значит, ты ясновидец.

— Полковник, не придуряйся, ты понял, о чём я.

— Я понял. Понял, что тебе насрать на то, что ты ведёшь себя, как животное, презираешь всех людей, берёшь от жизни всё, что хочешь и не желаешь переплачивать.

— Ты в каком мире живёшь, полковник? Оглянись вокруг? Да все так живут! И не считают за отклонение. Просто некоторые умалчивают, кто умнее, а я вот по пьяни спалился.

— Угу. Говорить со мной о высоком, о роли муз во влиянии на встречу разных судеб, о муках совести и благодати раскаяния ты не станешь?

— Я лучше помолчу.

— Не бойся, тебе всё равно недолго осталось, так облегчи душу! — я уже не всерьёз настаивал, а просто издевался напоследок.

Потому что и так было понятно, что сегодня беседа не задалась. Это мне знакомо. С этим я постоянно сталкиваюсь. Первый блин, он всегда комом. Любой повар скажет. Зато потом, когда клиент хорошенько прогреется на сковородке несвободы, подогреваемый огнём страха и неизвестности, на масле сомнений и под приправой ограничений, санкций и репрессий, он станет гораздо покладистей и сговорчивей. Станет открытым, пушистым и белым, как лунь.