Ричард Йейтс - Нарушитель спокойствия

— Как тебе елка?

— Прекрасно, — сказал он, садясь рядом. — Сейчас она выглядит прекрасно.

Затем, помявшись, как стеснительный юнец, добавил:

— В Рождество ты всегда все делаешь правильно, Дженис.

— Хочешь, включу радио и поймаю рождественскую музыку?

— Нет, и так все хорошо. Давай просто… посидим.

И Уайлдер не успел опомниться, как они оказались в объятиях друг друга. Последовавшее за этим кувыркание на диване со вздохами и стонами было бы больше под стать парочке очумелых тинейджеров.

— …Ох, Джон, — сказала она, сопровождаемая Уайлдером в ванную, — это было так долго.

— Не очень-то и долго; просто так кажется.

— Я не о том. Так долго пришлось ждать, чтобы мы с тобой снова… по-настоящему… ох, Джон.

В минуты секса с женой он вспомнил о Памеле лишь мельком и почти сразу выкинул ее из головы. С этим было покончено. Он возвращался на круги своя.

Дженис называла это «нашим вторым медовым месяцем» (хотя Уайлдер морщился, если она в тот момент на него не смотрела), и продолжалось это всю зиму и значительную часть весны. То, что он все еще мог заниматься с ней любовью не просто из чувства долга, само по себе оказалось приятным открытием, но этому сопутствовал и другой позитив: в их общении стало меньше пустословия — она уже не торопилась заполнить болтовней каждую паузу, — а чуть заметные перемены в ее поведении намекали на возросшую самооценку и некую новую умиротворенность.

Вновь наступило лето; близился его тридцать девятый день рождения.

Когда они отдыхали в своем загородном бунгало, на озерном плоту частенько резвились сразу три-четыре девчонки, чьи свежие молодые тела были для него источником каждодневных мук; а на кухонных полках не было ни единой бутылки спиртного, даже дешевого шерри, используемого для приправ.

— Я, пожалуй, после ужина съезжу в город, на собрание, — как-то раз сказал он жене, занятой лущением фасоли.

— Хорошо, — согласилась она. — Но ты с начала недели посетил уже три собрания. Разве этого не достаточно?

— В таких вещах мне самому виднее, достаточно или нет, — сказал он.

По прибытии в город он прямиком направился в «Билтмор» и пил там до полуночи, а потом переместился в нижний бар «Коммодора» — тот самый, откуда Пол Борг некогда увез его в клинику, — и там просидел до самого закрытия. Далее сил едва хватило на то, чтобы добраться до номера, который он снял в этом же отеле. Звонить Дженис он не стал, понимая, что его выдаст голос, и отложил вранье на следующий день: мол, забарахлила машина, ремонт в мастерской затянулся до утра, а будить ее звонком в столь поздний час он не стал. И она вроде поверила, хотя впоследствии его не раз посещала мысль, что их «второй медовый месяц» завершился именно в ту ночь.

Осенью ничего существенного не происходило вплоть до того дня в конце ноября, когда они с Джорджем Тейлором, возвращаясь в офис после обеда, увидели толпу перед витриной телемагазина. Некоторые женщины плакали, да и кое-кто из мужчин был готов пустить слезу, и вскоре стало ясно почему: президент был тяжело ранен выстрелом в голову. Телевизоры показывали толпы шокированных и скорбящих людей на улицах Далласа, а потом на экранах возник Уолтер Кронкайт [45] Уолтер Кронкайт (1916–2009) — американский тележурналист, ведущий вечернего выпуска новостей на канале CBS в 1962–1981 гг. , который трагическим тоном повторил последние новости.

— Пожалуй, мне лучше вернуться домой, Джордж.

— Правильно. Я тоже так сделаю.

К тому времени, как он прибыл домой, Кеннеди уже скончался.

— Это одно из самых ужасных событий в истории, — сказала Дженис, не отрывая взгляда от экрана. Ее глаза покраснели и часто моргали; она то и дело подносила к ним бумажную салфетку, а другой рукой обнимала Томми, которого раньше обычного отпустили из школы.

— Он был великим человеком и таким молодым. Его карьера только начиналась…

Если она еще не позвонила Полу Боргу, то скоро наверняка позвонит — ибо кто лучше Борга сможет разделить ее горе?

— …тяжелейшее потрясение для нации и для всего западного мира, — вещал Уолтер Кронкайт.

А Уайлдер все это время сидел в каком-то оцепенении, почти не издавая звуков и удивляясь самому себе.

Уже ближе к ночи в новостях показали далласских копов, ведущих подозреваемого по имени Освальд — щуплого субъекта в тенниске, с неразличимым лицом, — а потом другой коп продемонстрировал репортерам винтовку с оптическим прицелом. И только тогда Уайлдер разобрался в своих ощущениях и сразу поспешил на кухню, чтобы украдкой приложиться к бутылке виски, которую Дженис держала для гостей. Суть была в том, что он в глубине души сочувствовал убийце и наконец-то осознал причину этого. Кеннеди был слишком молод, слишком богат, слишком красив и удачлив; в нем сочетались элегантность, ум и талант. А его убийца был воплощением слабости, неврастенического мрака, безнадежной борьбы и саморазрушительного, яростного невежества — то есть всего того, что было очень хорошо знакомо Джону Уайлдеру. Настолько хорошо, что он почти поверил, будто сам нажал на тот курок, но в следующий момент с облегчением обнаружил себя трясущимся на своей кухне, в полной безопасности, в двух тысячах миль от Далласа.