Камила Шамси - Домашний огонь

Путь, который привел его в стамбульский магазин электроники, начался осенью в тот вечер, когда Исма объявила в кухне, что она уезжает в Америку и, значит, настало время им всем троим покинуть свой дом. В начале того вечера ничто не предвещало, как он закончится. Всего несколько недель назад Аника поступила в университет, а Парвиз не поступил, но привычная рутина их жизни уже отходила в прошлое, уже воспринималось как праздник, если Аника была дома и у нее находилось время что-нибудь приготовить, впервые за ту неделю. Она сверялась с засаленной книгой рецептов так сосредоточенно, словно что-то могло измениться между сорок девятым разом, когда она столь же внимательно исполняла все инструкции, и пятидесятым. Парвиз помогал ей, резал лук, надев очки для бассейна, чтобы не заливаться слезами. Из колонок струилась музыка, плейлист подобрал им в Карачи кузен-гитарист – чимта и бас-гитара, дходак и барабаны, а поверх мелодии – стук ножа, которым Парвиз нарезал податливые луковицы, с размаху ударяя по деревянной доске под ними; перезвон двух браслетов на запястье Аники; негромкое гудение холодильника; поезд останавливался на станции Престон-роуд почти в то же мгновение, когда другой отъезжал от перрона; журчала болтовня близнецов. В тот раз Аника выдумала, будто поместила от имени Парвиза объявление на брачном сайте для выходцев с Ближнего Востока. «Красивый лондонец, который любит свою сестру…»– «Какой-то намек на инцест». – «Уродливый лондонец, который любит свою сестру…» – «Намек, что полностью отчаялся». – «Красивый лондонец с крепкими семейными узами…» – «Почему ты непременно суешь себя в каждую фразу? Как насчет «Сумрачно красивый лондонец»?» – «Нет, сумрачно красивый— это эвфемизм для “темнокожий”». – «С какой стати? Хитклифф [8] Хитклифф – герой романа Эмили Бронте «Грозовой перевал», архетип мрачного байронического героя. тоже неистовый, немного безумный». – «Да, но ты же знаешь этих девиц, если темнокожий – это уже проблема».

Исма вошла посреди всего этого веселья, ей предшествовал запах химчистки, и сказала, что проблема не в этом, а в полном отсутствии перспектив с точки зрения карьеры. Парвиз оттолкнул от себя разделочную доску, снял очки и вытащил телефон. На экране ни одного сообщения от друзей по Престон-роуд, наступила послешкольная жизнь, и всех размело в разные стороны – географически и психологически.

– Приглуши звук и послушай меня, – сказала Исма.

Вид у нее был настолько серьезный, что он повиновался, хотя обычно в ответ на такие требования Парвиз увеличивал громкость. Аника тоже увидела, что предстоит важный разговор, и коснулась пальцами запястья старшей сестры:

– Мы слушаем, – сказала она.

Исма получила американскую визу. В середине января она уезжает в Массачусетс. Все это она сообщила им так, как другая женщина возвестила бы о помолвке: гордо, застенчиво, тревожась, как примут ее родные новость, которой никто не ожидал.

Аника придвинулась к ней и обняла обеими руками.

– Мы будем по тебе скучать, но мы так за тебя рады. И гордимся тобой. Правда ведь, Пи?

– Америка, – пробормотал он. Само слово, казалось, не умещалось у него во рту. – И тебе действительно дали визу?

– Понимаю, я и сама не надеялась, что дадут.

Когда Исма впервые обсуждала с близнецами письмо доктора Шах, которая предлагала, чуть ли не требовала, чтобы она подала заявку в аспирантуру, Парвиз бросил: «А в чем смысл?», и тогда Исма сразу же согласилась, да, он прав. Ни Парвиз, ни Исма не сказали вслух, откровенно, что вся эта затея бессмысленна уже потому, что Исме не дадут визу, но все они прекрасно понимали: умалчиваемый контекст – судьба их отца. И все же Аника настояла: пусть подаст заявку.

– Иногда мир преподносит нам сюрприз, – рассуждала она. – И, что важнее, если ты не попробуешь, всегда будешь потом гадать, как бы это могло обернуться.

Она давила, настаивала, и в итоге Исма признала: будет черной неблагодарностью по отношению к доктору Шах хотя бы не попытаться. Оказывается, ей хватает мужества броситься в заведомо проигранный бой, он никогда не отдавал ей должного, подумал тогда Парвиз с раскаянием – и раздражением.

– Итак, – сказала в тот вечер Аника, – что будем делать с домом?

Парвиз пихнул сестру-близнеца в плечо.

– Ее спальню я заберу себе. Мне нужна студия, а ты все равно бываешь здесь теперь куда реже, чем я.

Сестры переглянулись, потом обе посмотрели на него. Исма произнесла число – ежемесячные расходы на содержание дома.