Камила Шамси - Домашний огонь

Он шел через парковку, на ходу прилаживая к мобильнику микрофон и самодельную защиту от ветра, и не обращал внимания на одинокий автомобиль, пока двери не распахнулись и не вылезло трое парней, с которыми ему случалось играть в футбол на этой площадке. Дизайнерские кроссовки, ярко-белые одежды, бороды-экосистемы (Аника их так прозвала, в такой огромной бороде целая экосистема поместится, припечатала она). Ребята крутились в соседних кварталах, строили из себя крутых и не понимали, как вредит им прозвище, которое они себе выбрали: «Аз тагз». «Мы душители», вот как это звучало по-английски, а предполагалось сокращение от арабского «астагфируллах». За что, собственно, вы просите прощения у Аллаха, спросила их Исма, когда однажды они остановили ее на улице и заявили, что «сестрам» следует лучше укрывать волосы и лицо. Судя по их ответу, они сами понятия не имели, что означает слово «астагфируллах».

– Дай сюда, – потребовал один из парней и протянул руку за мобильником с микрофоном.

– Я пожалуюсь твоей маме, – сказал Парвиз.

Парень – Абдул, друг его детских лет – убрал руку и пробормотал что-то насчет старого, никому не нужного мобильника, но другой парень, постарше, не из этого квартала, шагнул вперед, ударил Парвиза коленом в пах, Парвиз согнулся от боли, упал, и чужак выхватил у него мобильник, тут же сдернув и отбросив в сторону дорогущий микрофон – сразу видно идиота.

Парвиз лежал на парковке, дожидаясь, пока боль утихнет. Автомобиль с хулиганами проскрежетал мимо. Саунд: медленный приступ, короткая задержка, затянутый удаляющийся раскат. Ничего нового, все это он уже слышал. Как же он ненавидел свою жизнь, этот квартал, неизбежность всего, что здесь происходило.

Фарук отыскал его на следующее утро – Парвиз стоял среди пустых ящиков в задней части зеленной лавки и пытался извлечь из ладони занозу.

– Асалааму алейкум, – произнес незнакомый голос с псевдоарабским акцентом чересчур усердствующего мусульманина неарабского происхождения, и Парвиз, подняв глаза, увидел невысокого, крепко сбитого мужчину, мышцы распирали, искажали форму плотно облегающей куртки. Примерно тридцати лет, волнистые волосы падали на плечи, контрастно оттеняя бороду – не хипстерскую, не экосистему, а настоящую мужскую. Выглядел он так, что любой акцент извинишь. Незнакомец раскрыл швейцарский нож, протянул его Парвизу с щипчиками уже наготове, жест неожиданно деликатный. Парвиз хотел ухватить занозу щипчиками, но левая рука оказалась недостаточно ловкой, он только кожу себе оцарапал. Ничего не говоря, мужчина забрал у него нож, подвел левую руку под руку Парвиза, чтобы удержать ее на месте, и одним быстрым движением – даже подмигнул при этом – вырвал занозу. Прижал к ранке подушечку большого пальца, удержав проступившую каплю крови.

– Мой глупый родич забрал твою вещь. Прошу прощения, он просто не знал, кто ты такой.

Мужчина сунул руку в карман штанов хаки и вытащил украденный телефон. «Кто я такой?» – хотел переспросить Парвиз, но подумал, что ответ ему известен. Он – брат Аники. Если кто-то из старших парней, из тех, ради дружбы с которыми он бы жизнь отдал, уделял ему внимание, то причина всегда была в этом: он – брат Аники. Аника терпеть не могла тех поклонников, с которыми ее пытался свести Парвиз, ей подавай тихих мальчиков, чтобы ими командовать.

– Вы знаете мою сестру?

Мужчина глянул с неудовольствием:

– Какое мне дело до сестер? Я говорю об Абу Парвизе.

– Я просто Парвиз. Абу Парвиза я не знаю.

– Не знаешь имени родного отца?

Парвиз постарался придать своему лицу выражение равнодушия с оттенком недоумения. Откуда этот человек – из МИ5? Особый отдел? Те тоже вели себя преувеличенно дружелюбно, когда являлись к ним в дом, Парвиз был еще ребенком. Один даже к нему в комнату зашел и гонял с ним машинки по трассе от его кровати до кровати Аники, а потом забрал альбом с фотографиями, который прислал отец, и ушел. Почти всё впоследствии вернули, но только не фотографии Адиля Паши: лезет в гору, сидит у костра, переходит вброд реку, иногда один, иногда вместе с другими мужчинами, и всегда улыбается, всегда у него на плече или на коленях автомат. «Когда ты подрастешь, сынок», – написал отец на форзаце, и эти слова привели мать в ярость, причины которой Парвиз тогда не понимал. Бабушка Парвиза не позволила невестке сразу же отнять у него альбом, но он всегда подозревал, что это мать сказала дружелюбному офицеру про альбом, хотела стереть те фотографии Адиля Паши из жизни сына. Неудобно было вспоминать об этом – и о том, как рано Парвиз стал присматриваться к вечно замученной матери и говорить себе: неудивительно, что он от нее сбежал.