Камила Шамси - Домашний огонь

– Я не знал отца.

Так приучила его отвечать, снова и снова, его мать. В окрестностях, он сознавал это, ходили всякие слухи насчет Адиля Паши, и однажды на школьной площадке группа ребят обступила его и принялась допрашивать, правда ли, что его отец – джихадист, убитый в Гуантанамо. «Я не знал отца», – слабо отбивался он. Мальчики подошли с тем же вопросом к Анике. Та пожала плечами и отвернулась, к девяти годам она уже мастерски овладела ремеслом пренебрежения. А потом Аника шепнула самой болтливой из своих подруг: «Как будто он персонаж из фильма, верно? Куда интереснее, чем отец, попросту умерший от малярии в Карачи».

– Он сожалел об этом, – сказал незнакомец. – О том, что ты не имел возможности узнать его. Он сражался рядом с моим отцом, и я наслушался рассказов о великом воине Абу Парвизе.

– Моего отца звали иначе. Адиль Паша.

– Это его… – незнакомец произнес что-то вроде «намбер диггер». – По-французски это значит «имя воина». Имя супергероя, так я теперь об этом думаю, хотя некоторые братья не одобряют таких мыслей. Но так это было. Твой отец – когда он вступил в борьбу за справедливость, он выбрал себе имя Отец Парвиза. Чтобы сохранить связь между вами. И когда кто-то произносил его имя – враги со страхом, братья с любовью, товарищи с уважением, – они тем самым произносили и твое имя.

С ужасом Парвиз почувствовал, как к глазам его подступают слезы – это перед человеком, который, наверное, не заплакал бы, даже если бы ему танком переехало ногу. Но этот мужчина вроде бы не счел его из-за этого слабаком. Он обхватил Парвиза руками – объятия его пахли одеколоном – и сказал:

– Я рад, что нашел тебя, брат.

В тот вечер Парвиз вернулся домой, а в сердце его пламенела прекрасная тайна. Он взялся готовить, он не уволок тарелку в гостиную с телевизором, оставив сестер ужинать за кухонным столом, он поддразнивал Исму, изображая американский акцент, которым она обзаведется в Массачусетсе.

– Что с тобой? – спросила Аника, и он с удовлетворением подумал: теперь в его жизни появился тайный уголок, куда сестрам хода нет.

В тот же вечер, позднее, позвонил Фарук.

– Я весь день думал о тебе, – сказал он. – Я думал: как же так, почему сын Абу Парвиза так мало знает о своем отце?

Парвиз не нашелся с ответом. Раньше и вопрос такой не возникал. Он рос, зная, что его отец – постыдный секрет, который следует скрывать от всего мира, иначе на Престон-роуд появятся объявления: «Знаете ли вы, кто ваши соседи?» И в окна их дома полетят камни, его и сестер никогда не пригласят в гости к одноклассникам и ни одна девчонка не посмотрит в его сторону. Тайна жила и в самом их доме. Его мать и Исма растили в сердце гнев на Адиля Пашу, слишком сильный, чтобы дать ему выход в словах, а что до Аники – полное отсутствие у нее любопытства, желания что-то узнать об отце впервые ясно показало Парвизу, что близнецы все-таки два человека, а не один. Только бабушка хотела бы поговорить о пустоте в их жизни, их с бабушкой дружба отчасти была основана на том, что порой она зазывала внука к себе в комнату и нашептывала ему о веселом и отважном красивом мальчике со смеющимися глазами, которого она когда-то растила. Только о мальчике, никогда о мужчине, каким он вырос. «Что-то с ним сделалось, я не знаю», – отвечала она, когда Парвиз пытался выяснить, кем его отец стал к тому времени, как сам он явился в этот мир.

– Потому что никто не рассказывал мне о нем, – признался он теперь.

– Хочешь узнать?

– Само собой.

– Не спеши с ответом. Как только ты это узнаешь, тебе придется задуматься, что значит быть сыном такого человека. Может быть, проще никогда о нем не думать.

Он всегда следил за мальчиками с отцами, и его зависть проистекала главным образом из ненасытной тоски. Стоило кому-то из отцов сделать ласковый жест – опустить руку ему на затылок, назвать сынком, пригласить на футбольный матч, – и он отшатывался, пристыженный, напуганный, сам не понимая себя, страх и стыд с годами росли, тем более что мир мальчиков начал отделяться от девчачьего мира, и подчас он чувствовал себя уже не близнецом своей сестры, но единственным мужчиной в доме, а дом этот впитал в себя те секреты, которыми делились друг с другом женщины, и не было здесь ничего из того, чему отцы учат сыновей.

– Я думаю о нем каждый день, – сказал, нет, прошептал он.

– Хорошо. Ты хороший юноша. Когда у тебя завтра заканчивается работа?

Так это началось. По утрам, ближе к полудню, от Фарука приходило СМС с адресом – иногда кебабная, иногда встреча назначалась на углу, но чаще всего он выбирал букмекерскую контору на Хай-роуд. Там он уже поджидал, когда Парвиз возвращался с работы. Но место не так важно, важны разговоры. Обычно Фарук рассказывал, а Парвиз впитывал истории об отце, которые всегда жаждал узнать – не о легкомысленном парне, не о безответственном супруге, а об отважном воине, сражавшемся против несправедливости, презиравшем ложь государственных границ, умевшем поддержать в товарищах боевой дух в самые мрачные времена. Тот Абу Парвиз, что первым переходил по мосту над бездной, разверзшейся после землетрясения, словно бы не замечая продолжающихся толчков, – он спешил доставить провиант тем, кто оставался на другом краю расщелины. Тот Абу Парвиз, который, расстреляв все пули, орудовал прикладом Калашникова; который окунал лицо в горный поток, совершая омовение перед молитвой, а вынырнув, обнаруживал, что борода его смерзлась сосульками, – и тогда он пускался плясать на берегу реки, словно Адиль Паша на дискотеке, а не Абу Парвиз в Чечне, он тряс головой, и слышался звон как будто бы китайских колокольчиков.