Камила Шамси - Домашний огонь

– Феррари среди утюгов, – горделиво заявил Фарук, заметив, что Парвиз присматривается к этому устройству. – Защитная программа, одежду невозможно спалить. Понадобится что-то прогладить – приноси. Да садись же, чувствуй себя, как дома. Это и есть твой дом. Нет, на стул, на стул!

Парвиз сел, машинально разглаживая рукой складки на своей рубашке. Фарук улыбнулся, шутливо дал ему подзатыльник и протянул чашку чая.

– Подожди меня, я отлучусь на несколько минут, – сказал он и вышел.

Парвиз прихлебывал чай – чересчур слабый – и осматривал квартиру в поисках новых ключей к тому, как живет его уааг – это слово на урду передавало его отношения с Фаруком точнее, чем «друг». А еще лучше – jigari dost, дружба, которая так глубоко проникает в сердце, что ее нельзя разорвать, иначе как оставив глубокую, возможно, смертельную рану.

На стене, точно над гладильной доской, была прикреплена фотография. Трое мужчин обнимали друг друга за плечи у выхода из аэропорта – Адиль Паша, Ахмед с завода, тот самый, кто позвал отца Парвиза в Боснию в 1995-м, и еще третий, коренастый, должно быть, отец Фарука. Меньше недели он продержался в Боснии, а потом сбежал домой, сломанное существо, преследуемое ночными кошмарами – сын с детства стыдился его. В этом Фарук признался всего несколько дней назад.

– Ахмед с завода приходил в гости и каждый раз приносил все новые истории о подвигах того, кто теперь звался Абу Парвиз, и мой отец не хотел ничего знать, но я слушал.

Ахмед куда-то переехал несколько лет назад. Для Парвиза это был тот человек, при виде которого мать переходила на другую сторону улицы. Юноша дотронулся до руки своего отца на фотографии, всмотрелся в его лицо, желая увидеть общие черты – но и он, и Аника пошли в материнскую родню. Это Исме, так несправедливо, досталось широкое отцовское лицо с тонкими губами. Парвиз придвинулся вплотную к фотографии, единственному снимку отца из всех, которые ему довелось видеть, сделанному в тот момент, когда тот еще только ступил на путь своей судьбы. Адиль Паша выглядел взбудораженным. Впервые за долгие годы Парвиз увидел фотографию отца, которая не была бы ему знакома до последней черточки. Он уставился на бледную полосу кожи ближе к отцовскому запястью – а где же часы? Снял их, когда проходил детектор, и забыл надеть? Тогда в аэропортах уже стояли эти рамки? Может быть, в тот момент, когда был сделан этот снимок, отец еще не спохватился, что оставил часы в зоне досмотра? Как только поймет, вернется туда, наверное, с тем слегка напряженным выражением, которое было Парвизу знакомо по фотографии с Ид-аль-Фитра, отец там смотрел в сторону, прочь от камеры. Мысленно Парвиз перебрал все фотографии отца – те, что до Боснии, и очень немногочисленные после. Да, потом у него на руке были часы, с серебряным браслетом. Почему-то он возликовал, вспомнив это, добыв крошечную крупицу истины.

Сколько времени он простоял перед фотографией, запоминая этот образ отца? Это время показалось ему не долгим, и не кратким. Показалось и долгим, и коротким. Потом дверь распахнулась, вошли два незнакомых человека, в одном Парвиз заметил сходство с Фаруком и решил, что это и есть родичи, с которыми живет его друг.

На приветствие Парвизу не ответили. Один из вошедших подошел к крюку в половице, продернул через него цепь.

– Иди сюда, – нетерпеливо позвали они. Парвиз приблизился, недоумевая, какая помощь от него требуется.

Миг – и он лежит на полу, один кузен Фарука оседлал его ноги, другой – грудь. Тот, кто удерживал ноги, закрепил цепь у него на лодыжках, другой, на груди, ударил в лицо, чтобы Парвиз и не думал биться. Затем они слаженным усилием усадили его на корточки и той же цепью приковали его запястья к лодыжкам. Он пытался звать на помощь Фарука, но парни расхохотались ему в лицо, и он умолк.

– Что вы со мной делаете?

– Уже сделали, – ответил первый кузен. Оба встали, отошли к телевизору и включили видеоигру, звук на максимуме, если бы он снова заорал, все равно соседи не услышат. Вскоре он понял, что именно «сделали» кузены: цепь была так коротка, что он не мог ни распрямиться, ни лечь, мог только сидеть на корточках, изогнувшись всем телом, давление на спину с каждой минутой росло. Неудобство превратилось в боль, пронзавшую поясницу и ноги. Парвиз попытался сдвинуться – вдруг удастся перекатиться на бок – но цепи впились в тело. К боли присоединялась пытка незнанием: чем он навлек на себя беду и как положить этому конец?