Камила Шамси - Домашний огонь

– Мы заодно, – сказала она, и в ее голосе звучало обещание, которое сделало «ситуацию» знакомой – и ошеломляюще небывалой.

Наутро он уткнулся носом в диван, вдыхая ее запах. Все в доме – стены, кровать, диван – мечено ее запахом. Он бродил от одной поверхности к другой, его чувства были переполнены ею.

Оглядел свою комнату. Как это возможно – почему все выглядит в точности как накануне? Должно бы выглядеть так, словно по дому пронеслась буря. Где разбитые вазы, разорванные шторы, опрокинутая мебель? Почему ни на чем не отразилось смятение чувств, перевернувшее его жизнь? Он остановился перед зеркалом, потрогал царапину на плече, будто святыню. Хотя бы это осталось. Он сложил ковшиком руки, поднес их к лицу, вдохнул. Так он теперь будет молиться.

Поначалу Аника смущалась, была настороже. Первый поцелуй прервала, принялась снова надевать хиджаб, кое-как он умолил ее остаться. А потом маятник качнулся в другую сторону, она словно пыталась ему доказать, что и сама хотела остаться, так, как демонстрировали это определенного сорта девочки-подростки, с которыми юному Эймону всегда становилось неловко – они отчего-то думали, что парню постарше нужно отдаться, ничего не требуя взамен. Вот почему он остановил Анику, показал ей, что так дело не пойдет, и она сказала: «А ты хороший», таким тоном, словно ее это удивило, и вот тогда-то они принялись изучать друг друга, медленно-быстро-медленно, как впервые познающие друг друга любовники, пробуя, исследуя, по кирпичику добавляя новое знание друг о друге.

На рассвете он проснулся и увидел, что она уже поднялась с постели, до которой они в итоге добрались. Услышав спозаранку шум воды в душе, он подумал, не планировала ли Аника уйти, не прощаясь. Но вот она вышла из душа, и ее шаги направились вовсе не в сторону двери. Полежав еще немного, он вытолкнул себя из кровати и побрел в гостиную. Там он застал Анику на молитве, она расстелила полотенце вместо коврика, вуалью кое-как, словно обычным шарфом, обмотала голову, не стала тщательно закалывать и шапочку под покров не надела. Она ничем не показала, что заметила его присутствие, только плечи слегка шевельнулись, отодвигаясь от его обнаженной фигуры. Ему полагалось сразу выйти, но он застыл, глядя на эту девушку, незнакомку, простиравшуюся перед Богом в той самой комнате, где несколько часов назад она опускалась на колени совсем не за этим. Но она так глубоко погрузилась в мир, далекий от телесного и чувственного. Это вынудило Эймона вернуться в постель, гадая, вернется ли она.

– О чем ты молилась? – спросил он ее, когда она пришла и принялась расстегивать рубашку с длинными рукавами. Она стояла к нему спиной, он смотрел ей в затылок.

– Молитва – не транзакция, мистер капиталист. Она для того, чтобы начать день правильно.

– Ты и лифчик для Бога надела? – уточнил он, когда она расстегнула верхние пуговицы. Ему так хотелось, чтобы она рассмеялась вместе с ним. – Ты думаешь, его отвлечет твоя… привлекательность?

– Кое-что другое получается у тебя лучше, чем болтовня.

Эти слова и обрадовали его, и обидели. Он сдержался и не возразил, что то же самое мог бы сказать о ней самой. В те считаные разы, когда можно было бы поговорить, Аника предпочитала подложить руку под голову и уставиться в потолок или повернуться к нему спиной и уснуть, прижав стопы к его лодыжкам. И близость в этой позе, и отвержение. И теперь он смотрел, как она раздевается, пока не осталось ничего, кроме белого шарфа на голове, один конец падал на грудь, только-только ее прикрывая, другой Аника перебросила через плечо.

– Оставить? – спросила она. Он уже знал, что всякий раз, предлагая что-то новое, она переспрашивает, не потому, что сомневается в его желаниях, как он подумал вначале, а потому, что хочет услышать полное страсти «да». И он заколебался, хотя реакция его тела сама уже была ответом, стоило Анике дотронуться до своего соска сквозь белую ткань – какой контраст между темным и светлым. Он потянулся к ней, но девушка отступила на шаг и повторила вопрос.

– Да, – сказал он. – Прошу тебя.

Потом он поднял с дивана эту белую полоску ткани, обмотал ее вокруг бедер и с обезьяньим криком постучал себя по груди. Перед уходом Аника надела на голову ту плотно прилегающую вещицу, которую именовала «шапочка-чепец», не обращая внимания на его подначки, что это, мол, тавтология, все равно что «напиток-чай» или «хлеб-лепешка», она отыскала у него в шкафу синий шарф и принялась обматывать его вокруг головы.