Пол Теру - Чикагская петля

Паркер открыл дверь спальни, вошел в нее и застыл на несколько мгновений. Но вот Барбара вздохнула и перевернулась на другой бок.

— Извини, что я так поздно, — сказал он. — У меня было много дел.

Из темноты донесся слабый звук. Барбара то ли поворчала, то ли вздохнула.

— Ты спишь, дорогая?

— Я спала, пока ты не вошел.

— Извини!

— Я слышала. У тебя было много дел, — снова повернулась Барбара.

Паркер не мог вымолвить больше ни слова.

Его глаза были полны слез, комок подступил к горлу, руки дрожали. Он знал, что заплачет, если попытается сказать еще что-нибудь.

— Я не хочу ничего слышать, — сказала Барбара очень тихо и, похоже, снова заснула.

Как он мог лечь спать рядом с ней? У него нет такого права: он чужой в этом доме. Он вышел из спальни и пошел в детскую, где светил только крошечный ночничок — маленькое светящееся пятно на стене с нарисованным на нем Микки Маусом. Вид этого ночника разозлил Паркера. Карикатуры — это новая икона. Они не злые, но очень глупые, настолько глупые, что это даже опасно. Микки Маус — это Бог. Это мелкое улыбающееся создание умиляет людей, ведь это и не человек, и не животное, он никому не угрожает. Это просто игрушка, и она не ассоциируется с каким-то возрастом, регионом или государством. Микки — универсальный символ примирения, и люди ценят его — этого цветного паразита. И хуже всего, что люди уходят от реальности, почитая его. Они притворяются, что это все несерьезно, но относятся к этому со всей серьезностью.

Здесь, в детской, эта картинка создает двоякое впечатление: она и зла, и невинна одновременно, и Паркер вспомнил, что именно он купил этот ночник в детском магазине в Эванстоне. Малыш Эдди лежал в своей кроватке, маленький теплый комочек, напоминающий очертаниям картошку. Из-под одеялка виднелась только голова. Он был абсолютно спокоен, на его лице лежала небольшая тень. В комнате пахло его молочным дыханием и детской присыпкой. Малыш очень ранимый, нежный, чистый. Осознавая это, Паркер почувствовал себя смертельно опасным и мерзким. Он почувствовал такое сильное отвращение к самому себе, что его словно волной отбросило от детской кроватки. Он только вошел в комнату, а уже чувствовал, что угрожает малышу, подвергает опасности его беспечность.

Паркер пошел к двери, содрогнулся мысли о том, кто он есть на самом деле и что он совершил. Он сгорбился, неглубоко дышал и испытывал отвращение к тому, что его пот вобрал все запахи Лоуп, которые будто въелись в его кожу и были, как ему казалось, ядовиты.

Он вышел из детской, но легче ему от этого не стало. Он сбежал по лестнице. Подошел к входной двери и вышел из дома, даже не оглянувшись.

Паркер вышел в липкую темноту ночи: он был опустошен. У него нет никаких надежд. Силы он черпал только из своего бессмысленного раскаяния. Нет никого хуже него, поэтому ему нечего бояться.

После того, как он закрыл входную дверь дома и шел — просто по дороге, все дальше и дальше, — он оказался наедине со своим раскаянием. Но вместо того, чтобы страдать от него — а он заслуживал именно этого, — он просто становился бесчувственным, изничтожался под его весом. Он чувствовал, будто его тело трещит по швам и рассыпается.

Сожаление и безнадежность разрывали его пополам. Он уже не мог вспомнить, кем был до этого. Это было облегчением, но мешало ему, когда он это осознавал. Ведь в этом случае получается, что он пришел в этот мир из ниоткуда, обнаружил, что этот мир ужасно грустен, и сделал этот мир еще ужаснее и грустнее. Паркер огляделся вокруг: он превратил этот мир в ад. Он когда-то проживал сразу две полные жизни, а сейчас в нем как бы два фрагмента, ненасытные и разрушительные, при чем один пожирает другой. Он был рад, что еще не начало светать.

Паркер стонал и всхлипывал некоторое время, а затем снова сел в поезд и поехал обратно в Чикаго. Вагон пропах сигаретным дымом, и в это позднее время кроме него в вагоне был только еще один человек — чернокожий в кепке и с рюкзаком. За все время поездки Паркер один раз пересел. Он сел по диагонали напротив этого человека, уставился на него, стал его раздражать, дожидаясь, что тот сорвется на нем.

Но тот только присвистнул, грязно выругался, встал и ушел в другой конец вагона. Паркер почувствовал себя никчемным и сумасшедшим. Он знал, что может навлечь на себя зло, но этот человек слишком мягок, он не способен причинить ему это зло. Он доехал до станции Юнион. Она была просторной и очень светлой.