Пол Теру - Чикагская петля

— Какого хрена ты здесь делаешь? — в бешенстве вскричал Джордж высоким, по-женски истеричным голосом. — Ты же, коп!

— Нет, я не коп, — сказал Паркер, судорожно ощупывая карманы. В них больше ничего не было. Он с мольбой протянул руку своему собеседнику, который уже пятился от него. Его усы ощетинились в страхе и злобе.

— Убери руки, сука!

— Да не коп я! — оправдывался Паркер.

— Да чтоб ты СПИДом заразился! — не унимался круглолицый, пока музыка и толпа не поглотили его. — Да чтоб ты сдох!

— Уберите деньги, — сказал бармен. — Все за счет заведения, офицер.

Паркер дрожащими руками вынул из бумажника визитную карточку. Это была даже не визитная карточка, а пропуск: с фотографией и отпечатком пальца. На нем четкими буквами было написано «Ева Мария Вомэк». В графе адрес: Полицейское Отделение Чикаго, Саус Стейт Стрит. В бумажнике была еще двадцатидолларовая купюра, несколько монет, проездной и медальон святого Кристофера.

В поезде Паркер заметил полного мужчину, который сидел по диагонали и смотрел на него. Паркера раздражало не то, что он на него пялится, а то, что он улыбается каждый раз, когда их взгляды встречаются. Паркер подумал: а вдруг он все знает? Не только об убийстве, но и о Еве, что она из полиции, и об этой сцене в баре на Сауссайд, что тот круглолицый Джордж отверг его, что Паркер сбежал. Он просто увидел его и тут же понял, что он убийца.

Это был полный мужчина опрятного вида, в руках у него был небольшой чемоданчик. Он был с галстуком и в застегнутой рубашке. Он встал и подошел к Паркеру, когда поезд остановился на станции Дэмпстэр. В его опрятности было что-то зловещее, а нетвердость его походки точно не предвещала ничего хорошего.

— Вы задержались на работе, — сказал он Паркеру.

Слово « работа » прозвучало с каким-то сарказмом, и Паркер даже не нашелся, что ответить.

— Я сегодня не был на работе, — сказал он наконец. И в этот момент он даже не мог сказать, кем и где он работает. У него не было работы: у него не было вообще никакого оправдания.

— Как там дела в школе?

— Какой еще школе? Не знаю никакой школы, — ответил Паркер и почувствовал себя ужасно. Этот мужчина насмехается над ним. Он сумасшедший? Он коп в гражданке? — Я Вас не знаю.

Мужчина встал в проходе, широко расставив ноги, и ткнул в Паркера пальцем. Он пьян? И громко сказал:

— Нет, знаете! Гарри Баскиз — утилизация отходов. А Вы — директор школы!

Полный бред. Это ловушка. Иначе и быть не может. Паркер огляделся. В вагоне было еще только три человека. Они были в полудреме в этот поздний час.

— Вы, наверно, чинили Ваши трубы, — не унимался мужчина.

В этих словах была насмешка и раздражение, как и в его улыбке.

— Вы меня с кем-то путаете, — сказал Паркер, встал и вышел в другой вагон. Мужчина не остановил его. Он просто проводил его удивленным и грустным взглядом.

Паркер вошел в соседний вагон и оглянулся назад. Мужчина не последовал за ним. Тем не менее Паркер не мог успокоиться, пока, сойдя с поезда и направляясь домой, не удостоверился в том, что этот мужчина не «сидит у него на хвосте». И только тогда Паркер вспомнил, кто это. Это было довольно давно. Он вспомнил, как этот мужчина слушал его россказни про то, что он — добропорядочный директор школы. Это было напоминанием о его безумном порыве: обманывать людей, властвовать над ними всеми возможными способами. О том, как он опасен и ненадежен. Он — убийца. Вольфман.

Входя в собственный дом, он чувствовал себя неловко, словно вор. Его руки и ноги казались ему неуклюжими, делая все его движения какими-то угловатыми. Это была не просто показная экстравагантность: это правда. Паркер чувствовал, что перестал вписываться в свой опрятный и благообразный дом.

Свет был включен: Барбара всегда оставляла его включенным в надежде, что это отпугивает воров. Уже за полночь, она уже спит, и Паркер нерешительно направился к лестнице. Он чувствовал себя так, словно ворвался в чужой дом — ему здесь делать нечего. Включенный свет застал его врасплох. Стыд, казалось, выжигал его мозг, он боялся своего отражения в зеркале, ему очень хотелось, чтобы в доме было темно.

Он бросил куртку на пол, но потом, подумав лучше, поднял ее, скомкал и взял с собой.

В доме было чисто и прохладно. Он вернулся из душной маленькой квартирки Евы, из бара, из поезда, в котором была эта неловкая сцена с тем мужчиной на фоне стука колес, разрывающего темноту этой ночи. Он был весь потный и грязный, и ему даже казалось, что от него неприятно пахнет: любой, кто бы ни подошел к нему близко, тут же понял бы, что он виновен в жестоком преступлении, которое он никогда не смоет.