Андре Камински - В будущем году — в Иерусалиме

— Не показывай себя глупее, чем ты есть, Мальва! — сквозь зубы одернула ее мать.

— Греческий язык считается мертвым, мама, я хочу успеть познать его, покуда он окончательно не исчез.

Дашинский взял с письменного стола пожелтевшую фотографию и показал ее девушке:

— Думаю, это не очень заинтересует вас…

— Почему же? — возразила Мальва, беря снимок в руки. — Она превосходна! Это Венера Милосская. Она находится в Лувре. В Париже. Я хочу непременно съездить в Париж, чтобы увидеть ее.

— Скульптор, который ее изваял, мадемуазель Розенбах, давно лежит в гробу. Свыше двух тысяч лет. Девушка, которая позировала ему, — тоже.

— Вы хотите меня переубедить, господин доктор? — ответила Мальва, которая поняла, куда он клонит.

— Я хотел лишь заметить, что мертвые при определенных обстоятельствах бывают живее живых.

— Это ваше замечание едва ли прибавит мне предвкушения восторга от необходимости зубрить греческие слова.

— Если нет, позволю себе дать вам совет: оставьте тогда эту затею. И без греческого можно прожить.

Такая развязность дочери Яне не нравилась:

— Но ты же сама просила, чтобы я привела тебя сюда, разве не так?

— К социалисту и совратителю молодежи, мама, но не к классическому филологу. Его грамматика нагоняет на меня скуку. Или ты предпочтешь, чтобы я соврала и заявила: «Ах, какое это для меня наслаждение!»

— Социализм и античная культура не противопоставлены друг другу, — возразил Дашинский, выбивая трубку и заправляя ее вновь, — стремление к равенству всех людей зародилось в Афинах.

— Что мне с того, что оно — всего лишь стремление, не имеющее никаких последствий? Где видим мы равенство евреев, например? Тысячелетиями преследуют нас, и конца этому не видать.

— Потому что вы позволяете вас преследовать — все очень просто. И женщин притесняют, и всех на свете неимущих, потому что они разобщены. Мало того, они и дальше позволяют разобщать их. Если бы они объединились — все униженные и оскорбленные, евреи, негры, индейцы, все женщины и пролетарии, — тогда лишь стремление это возымело бы действие.

— Если вы готовы кровью расписаться в том, что сейчас сказали, клянусь, я вызубрю весь греческий словарь. Но, как говорится, увы! Этого сделать вы не сможете.

— А вам, мадемуазель Розенбах, подавай письменную гарантию. Совсем как при покупке часов с кукушкой. Или музыкальной шкатулки…

Мальва покраснела до самых ушей и промямлила:

— Мне… Мне… Мне очень жаль… Я не хотела… Словом, я верю вам.

— Я тоже, — добавила Яна, — и я хотела бы почаще к вам захаживать. Вы позволите?

— Вы всегда желанный гость в моем доме, — ответил мужчина, заглянув в самую глубину Яниных глаз.

«1 октября 1909 года.

Я люблю маму, хотя она всех мужчин у меня уводит. И для этого ей ничего не нужно делать. Стоит ей появиться, и жареные голуби сейчас же сами летят ей в рот. И Дашинский — туда же! Этот рассудительный человек, едва увидит ее, теряет рассудок. Я часто спрашиваю себя, что должна я постичь, чему научиться, чтобы иметь такой же успех? Уж во всяком случае, не греческие слова. Едва ли это впечатлит кого-нибудь, и уж во всяком случае, не этого классического филолога.

И вообще, что он за человек? Типичный поляк. И все же он совсем другой. Поляки презирают нас и не упускают случая унизить. К тому же выглядят они, как пьяные лягушки. Дашинский никого не унижает. И представить себе невозможно, чтобы он кого-нибудь унизил. Даже заклятые враги его не раз признавали это. Он действительно совсем другой.

Бальтюр верит в героя-одиночку и в личную месть. Один хороший выстрел, и Столыпина не стало. Дашинскому такие идеи смешны. Анархисты для него — неразумные дети. Они застрелят одного кровопийцу, на его место придут сотни других. Не Столыпина нужно было ликвидировать, уверен он, а все подлое болото. Наверное, он прав. В общем, он мне нравится. А может, нет. Сегодня ночью он приснился мне. Будто стоит он в осеннем парке на пестром ковре из кленовых листьев и молча любуется мраморной статуей. Уверена, это была Венера Милосская. Я лежу рядом на базальтовом могильном камне и плачу. Не обращая на меня внимания, он, будто крадучись, подходит к статуе и обнимает ее тело. Нежно целует соски ее грудей и шепчет: „Мертвые при определенных обстоятельствах бывают живее живых“. Я молчу. По щекам моим текут горячие слезы, мне кажется, я сейчас умру или окаменею. И тут он обнял меня. Жадно прижался губами к моей груди. Она у меня не менее красива, чем у этой каменной богини любви, но для него я слишком молода.