Сергей Магомет - Сильные впечатления

— Я иду к Марье Федоровне. Кажется, у тебя опять гости?

— Добрый вечер, Анна Варфоломеевна, — сказала Маша.

Ей показалось, что слепые глаза скользнули в ее сторону.

— Ах, это ты, Маша, — поджала губы маменька. — Здравствуй, здравствуй.

Маша автоматически улыбнулась.

— Как здоровье, Анна Варфоломеевна?

Нет ли, мол, признаков СПИДа.

— Хорошо, милая, хорошо. А вот Боренька сильно устает на работе. Ему бы поменьше таскаться.

— Я в полном порядке, мама, — бодро заверил Б. Петров. — Кроме того, мы собираемся смотреть телевизор.

— Ты не обижайтесь на нас, старух, Маша, но мне кажется, что ты себе позволяешь по телевизору уж очень развязный тон. Вот и Марья Федоровна того же мнения. Она говорит, что у тебя под блузкой даже нет бюстгальтера.

— Я подарю ей бюстгальтер, мама, — пошутил Б. Петров.

— Ну конечно, ты же у нас миллионер! Она вот давеча рассказывала, что вы, милиционеры, все взятки берете. Наверное, и сегодня успел хапнуть, а?

— Сегодня только две канистры бензина, — ответил сын.

— И то дело, — кивнула Анна Варфоломеевна и продолжила движение вниз по лестнице. Потом, словно вспомнив о чемто, она крякнула и, обернувшись, поинтересовалась:

— А правда, что там у вас на телевидении одни евреи?

— Почему, есть и полуевреи, — честно призналась Маша.

Анна Варфоломеевна пожала плечами, как будто хотела сказать: «Ну это одно и то же». На что, конечно же, Маша бы решительно возразила, что ничего подобного — это две большие разницы.

— Можно еще вопрос? — проговорила въедливая маменька и, не дожидаясь позволения, громко спросила:

— Так у тебя, оказывается, есть муж?

Последнее слово както особенно звучно прокатилось по гулкому подъезду, рикошетируя от ободранных бетонных стен.

Она могла, конечно, както извернуться, двусмысленно отшутиться или даже съязвить (что мол да, есть, и не только муж), но, вопервых, ее изворотливость тогда трактовалась бы в контексте предыдущего вопроса, а вовторых, она действительно ощутила в этот момент характерную вселенскую скорбь и поэтому просто ответила:

— Да, есть.

И никаких придаточных предложений.

— Ну я пошла, сынок. Надеюсь, вы не будете слишком долго… — сурово сказала Анна Варфоломеевна.

И хотя последнее пожелание явно касалось и Маши, сама Маша снова предпочла отмолчаться.

При всей проницательности незрячей маменьки, последняя никак не могла судить о том, что такое «слишком долго» или «не слишком долго». Во всяком случае, кажется, не ей, не Маше Семеновой, было суждено заездить этого пресловутого СивкоБурко. Немножно покататься, это да. Но не более того.

— Не беспокойся, мать, — сказал Б. Петров. — Привет Марье Федоровне.

То, что он был хорошим сыном, в этом у Маши не было сомнений.

Весь вечер они слушали один и тот же альбом «Лед Зеппелин». А, а, а! А, а, а!.. Лишь бы не вылезать из постели и не менять кассету. Маша лежала на животе, а Б. Петров пристроился сверху. СивкоБурко имел завидное чувство ритма. Маша чувствовала у себя на шее обжигающее дыхание. Две плоти извивались, терлись друг о друга, пока, наконец, прерывисто не ударила жидкость. Потом оба замерли на мокрых простынях, переводя дыхание. Потом он соскользнул набок и, обняв ее сзади, прижался пахом к ее ягодицам. Он продолжал целовать ее в шею, пробегая языком по ее плечам.

— Грустная музыка, — сказала Маша. — Как будто про нас.

— Разве нам грустно? — удивился он.

Она почувствовала, что он медленно, осторожно и глубоко проникает в нее.

— Ну про меня… — с трудом поправилась она.

Ей показалось, что еще немного — и от наслаждения у нее отнимется язык.

— Б. Петров, — торопливо выдохнула она, — я решила развестись с Эдиком.

СивкоБурко словно подкосили. Он дрогнул. Поник. Превратился в жалкую клячу. Превратился в нечто такое, чему и название подобрать невозможно. Словом, момент был упущен навсегда.

— Ты что, хочешь, чтобы я на тебе женился? — сев на краю постели, тихо спросил Б. Петров.

— Я вовсе не имела это в виду, — сказала Маша, подтягивая колени к подбородку.

— То есть я хочу сказать, что ты мне, конечно, нравишься, но… я не собирался жениться…

А часами трахаться он, значит, собирался. Если бы он, по крайней мере, както иначе это сформулировал — может быть, Маша не так остро чувствовала боль потери. Если бы он сказал чтонибудь вроде: «Я тебя люблю, обожаю, но мы разные люди. Ты — творческая личность, тебе нужна слава, ты предана своей работе, телевидению, а мне нужна тихая домашняя женщина, — неплохо, конечно, если бы в постели она гоняла моего сивкобурко, как ты, — но главное, мне хочется, чтобы моя жена была просто матерью моих детей и чтобы ждала, когда я вернусь с моей трудной и опасной службы…»