Сергей Магомет - Сильные впечатления

Еще не хватало, чтобы он передумал. Она полдня просидела в этом чертовом гуманитарном фонде, пила этот чертов чай, от которого теперь распирало мочевой пузырь, а он сейчас вдруг возьмет и пойдет на попятную.

— Я заранее согласна на ваши условия, — торопливо сказала она. — Для меня эта встреча чрезвычайно важна.

— Я понимаю, — вдруг ухмыльнулся он и, взяв ее за руку, потянул к себе.

Ей пришлось подчиниться и присесть с ним рядом на корточки.

— Я жду друга, — сказал он.

— Разве он помешает?

— Как вы скажете.

— Мне все равно. Лишь бы вам было удобно. Может быть, ваш друг тоже захочет принять участие?

Ей показалось, что он взглянул на нее с удивлением.

— Вот идет мой телеоператор, — продолжала она, — если вы не возражаете против съемки, он начнет готовить камеру.

Едва она это произнесла, как человек испуганно вскочил и, казалось, было готов бежать прочь.

— Хорошо, хорошо, — воскликнула Маша, — пока обойдемся без камеры… Однако мне сказали, что ваш брат не будет возражать против того, чтобы мы все засняли на пленку.

На лице человека отразился почти ужас.

— Вы хотите еще моего брата?! — пробормотал он.

— А разве нельзя? — умоляюще произнесла Маша.

Так и есть, он, кажется, ей не доверяет и решил дать задний ход.

— Может быть, вы хотите, чтобы вам заплатили? — пустила она в ход свой последний козырь, хотя ни о какой оплате у нее не было никакой договоренности ни с режиссером, ни с самим господином Зориным.

— Так вы еще и сами хотите платить? — пролепетал человек, побледнев.

Неужели она сделала глупость, предложив деньги, и он обиделся?

— Извините, если я вас обидела…

— Я думал, вы хотите, чтобы мы платили… Я, мой друг и мой брат…

Ах, вот оно что! Значит, они даже были готовы заплатить… Вероятно, рассчитывали использовать ее в своих целях, навязать ей в этом репортаже определенную, выгодную им позицию.

— Не знаю, сколько вы там собирались мне заплатить, — проворчала Маша, — но денег я в любом случае не возьму. Даю слово, сделать свою работу честно. Вы можете чувствовать себя совершенно раскованно. А деньги лучше сберегите для ваших детей…

Он смотрел на нее так, словно остолбенел и потерял дар речи.

— Всетаки это моя работа, — примирительно сказала она. — Позвольте делать мне ее так, как я считаю нужным. Хорошо?

Он молчал и только затравленно озирался по сторонам.

— Не волнуйтесь, — сказала Маша, одарив его одной из лучших своих улыбок. — Все пройдет нормально. У меня не бывает осечек.

Она даже тронула его за руку, отчего он вздрогнул, словно к нему прикоснулась змея.

— Вы что, передумали? — в отчаянии проговорила она.

Он едва кивнул головой.

— Как вам не стыдно! — возмутилась она. — Ведь ваш народ в беде и, отказываясь от моего предложения, вы обрекаете себя на полную изоляцию!

Маша беспомощно посмотрела на оператора, который решил тоже вступить в разговор.

— Послушайте, уважаемый, — сказал он невысокому и смуглому человеку, — я сниму вас так шикарно, что вы эту пленку будете с гордостью показывать вашим детям и внукам, всему своему аулу, всей родне!

Но тот лишь отшатнулся назад.

Вдруг к ним подошел еще один черноволосый человек. Сначала он сказал чтото покавказски, а потом удивленно воскликнул:

— Что им от тебя нужно, Ильдар?

— Так вы — не Умар?! — пробормотала Маша невысокому и смуглому человеку.

— Я — Ильдар…

— О господи, ты слышишь, — обратилась она к оператору, — он Ильдар…

Однако оператор отвернулся и, взявшись за живот и сотрясаясь от смеха, стал обходить кругом памятник Пушкину, а Машин собеседник с другом, часто оглядываясь, быстро двинулись к спуску в метро. Еще секунда и Маша, наверное, сама рассмеялась бы, но ктото тронул ее за плечо и сказал:

— Простите, вы Маша Семенова? Я — Умар, брат Абу.

Как бы там ни было, Маше удалось добиться желаемого. Через несколько дней она снова встретилась с братом полевого командира — на этот раз в пригороде Грозного. Машу и ее маленькую съемочную группу усадили перед рассветом в побитый и латаныйперелатаный японский джип, который тут же съехал с шоссе и, нырнув в кустарники и рощи, долго колесил по глухим проселкам, а то и по целине, пока не въехал в район предгорья и не остановился в крошечном сельце, состоящим из десятка бедных домиков. Умар привел их в один из домов и показал отведенную им комнату, где они должны были ждать встречи с его братом Абу. Усталые, они улеглись на топчаны, застеленные домоткаными ковриками, и как убитые проспали с полудня и почти до самого вечера. Они проснулись, когда солнце уже садилось, и над крышами сельца прокатились протяжные мусульманские завывания. После вечерней молитвы, Умар позвал их в соседнюю, очень просторную комнату, где был накрыт стол. Здесь уже сидело несколько усталых и запыленных чеченцев, которые, однако, громко переговаривались и смеялись. В углу, составленные в аккуратную пирамиду, стояли автоматы. Машу и ее коллег пригласили есть барана и пить водку, вино или пепсиколу — по выбору. Спиртного, кстати, было очень мало. Его выставили, очевидно, специально ради гостей, и сами чеченцы пили чрезвычайно мало и как бы с неохотой. Они чинно расспрашивали гостей о всякой всячине. Их вопросы, в которых звучал самый неподдельный, почти детский интерес, касались вещей как сугубо практических, так и весьма отвлеченных и неожиданных. Например, их интересовали цены московских рынков на различные виды вооружений, а также — правда ли, что Останкинская телебашня стала раскачиваться, и могла бы она, эта башня, случись ей таки упасть, достать до Кремля или хотя бы до Дома Правительства.