Александр Проханов - Громкая тишина

«Стеснительные, тьфу!» — просипел на бегу Князев, выколотил из себя затычку, деревянным колом вставшую в горле.

Они вымахнули к дувалам, за которыми тянулась узенькая, кое-как слепленная неровная улочка. Улочка была пуста, за дувалами никого не было видно — жители попрятались.

— К заградке, к дувалам прижимайтесь! — скомандовал Негматов, задавил собственной грудной клеткой команду, которую только что подал, будто бы птицу какую прихлопнул, пригнулся, в четыре прыжка пересек улочку, понесся к спуску, выходящему к базарной площади.

Одна цепочка солдат потянулась за Негматовым, будто нитка за иголкой, по левой стороне улочки, другая за Князевым, по правой. Неплохо бы попытаться в тыл к стреляющим зайти, ударить оттуда ногою по заду, но на это время надо, а счет у времени жесткий, на секунды идет, промедли они несколько секунд — душманы сомнут нашу охрану и ребят Наджмсамы; да потом они не такие уж и дураки, подготовку где-нибудь в Мирам-Шахете, Чирате или Парачинаре прошли основательную, не пустят к себе в тыл. Много их развелось ныне, этих лагерей, особенно в Пакистане — куда ни плюнь, обязательно в лагерь по подготовке душманов попадешь. У необученных вряд ли трассирующие магазины к автоматам были бы, необученные все больше с тяжелыми «бурами» ходят, потеют, ругаются.

Узенькую неровную улочку они промахнули на одном дыхании, мигом, у спуска, у самой горловины, выходящей на базарную площадь, залегли. Надо было оглядеться, отдышаться.

Душманы оттянулись от палаток с электростанцией, целиком переместились на рынок: тут им было удобнее. Горловина улочки, горбатая, молитвенно ниспадающая к базарной площади, пыльная, замусоренная целлофановым рваньем, старыми пакетами, обрывками каких-то листовок и газет, была пуста. Словно никогда тут не стояли, притулясь лопатками к стенке, темноликие, с иконными блестящими глазами мужики, торгующие пилками и ножничками для обработки ногтей, коричневобородые, с неспокойным колким взглядом дяди, продающие целебное горное мумиё, белобровые, с угасшей растительностью на лицах старики, думающие уже не столько о мирском, сколько о возвышенном, небесном, о предстоящем разговоре с Аллахом, к которому каждому из них надлежит вскоре отправляться, — пустота улочки была недоброй, предупреждающей о крови, о том, что всему есть предел и что давно канувшее может обернуться, стать неведомым, новым. Ч-черт побери, что только не лезет в голову, о какой только чепухе не думается.

Откуда-то сбоку приволокся горячий ветер, поднял пыль на улочке, сгреб ее в пригоршню, помял невидимыми пальцами, расплющивая, кроша отвердевшие кусочки, потряс с противным стуком, затем высыпал сеево на людей — коварно высыпал, норовя, чтобы грязь обязательно попала в глаза, выбила слезы, замутнила взор. Хоть и было тепло на улице — до противного, до тошноты тепло — в такой атмосфере очень быстро начинает бродить и перекисать любая пища, даже твердая как камень сырокопченая колбаса, не говоря уже о разной размазне типа каши или давленой, заправленной подсолнечным маслом и мукой картошки, либо наваристых, густых как пюре щах, в которых запросто стоит ложка, пугающе целится оловянным черенком в небо, будто пушка, и не падает, — а несмотря на тепло, студь пробила каждого, кто сейчас лежал в горловине улочки, пробила до костей, прижала к земле неведомой тяжестью, словно цыпленка, вольготно устроившегося на сковородке с желанием изжариться без всяких помех и приплющенного сверху тяжелым грузом. Но что такое сырость и холодная ломота в костях в двадцать лет? Чепуха, легкое облачко, зависшее над головой и в следующий миг отогнанное в сторону, — была боль и выстуженные колики в костях и мышцах, и нет. Все истаяло бесследно.

Их заметили, и над головами начали регулярно попискивать, тянуть недобрую свою песню пули — два или три автомата переключились с базарной площади на улочку, стараясь надрезать горловину и не пустить на площадь Негматова с князевским отделением.

Стреляли из-за двух выщербленных, с крупными выемками, схожими с крепостными зубцами дувалов, черные автоматные дульца выплескивали из себя нарядный розовый огонь, иногда мелькало чье-нибудь плоское, смазанное расстоянием лицо, либо показывалась темная, выцветшая на нещадном солнце чалма. Люди, что были с Наджмсамой, наши ребята, находившиеся в охране, залегли в земляной выбоине слева, и это место не показалось ни Негматову, ни Князеву удачным — к неглубокой, невесть отчего и чем обмокренной выбоине низко подходил один из дувалов, под его прикрытием можно было подобраться чуть ли не вплотную. Негматов приподнялся на земле, встретился глазами с Князевым, и Князев без слов понял: надо подстраховать ребят со стороны дувалов. Негматов тут же снова ткнулся лицом в пыль — перед самым его носом прошлась, рыхля землю, строчка пуль.