Александр Проханов - Громкая тишина

— Тьфу! — отплюнулся Матвеенков.

— Молодец, — одобрительно проговорил Князев, — шустрым будешь — глядишь, в прапорщики выбьешься.

— Не, беспросветным генералом мне быть не дано, — тоненько, словно ни за что ни про что наказанный детсадовец, протянул Матвеенков, подкинул пальцем панаму на голове, освобождая взор. Увидел, что в выбоине дувала снова показалось что-то темное, нечеткое, полуслизнутое расстоянием.

Князев дал очередь, погасил плечом удары автоматного приклада, в ту же секунду понял, что попал. Промедли он на краткий миг, не заторопись — промазал бы.

— Молодец, товарищ сержант! — похвалил Князева горьковский мураш и от азарта, от ощущения чего-то необычного, победного ликующе-звонко рассмеялся.

— Сам знаю, что молодец, — Князев второй очередью подстраховал молчаливого жилистого москвича Семенцова, перебежавшего к ним, вывернулся круто, соображая, как же двигаться дальше. Место дальше уж больно голое, ровное как стол — спрятаться негде. Над головой пробухтела пуля, следом за нею пронесся гулкий звук хлопка — стреляли из «бура». Князев притиснулся к твердой нагретой земле, снова ощутил холод. На сей раз на лопатках, в выемке между ними. Попадешь один раз под такую дурищу — и все, заказывай оркестр для торжественных похорон. Даже если и убит не будешь, а только ранен — все равно не жилец на этом свете, все равно инвалид первой группы. Посмотрел: откуда же бьет «бур»? Вроде бы, не из-за дувала. Может быть, с плоской укатанной крыши дома? — Откуда же он бьет, с-собака? — спросил он вслух, выплюнул что-то клейкое, тягучее, собравшееся во рту. Плевок был темным. Выходит, пока он карябался, пока стрелял — и сам не заметил, как полным ртом хватил красной пыли. — Откуда?

— Я тоже пытаюсь понять, — глухо проговорил Тюленев.

Вот вопрос, на который нет ответа.

— На крышах не видно.

— За дувалами тоже нет.

«Бур» не замедлил еще раз подать голос, звук был отчетливым, близким, целил стрелок на сей раз в горловину улочки, где лежал Негматов с ребятами, и, видать, попал — оттуда донесся стиснутый, зажатый зубами стон; и Князев, и Тюленев почувствовали одновременно, что в них от этого стона что-то спеклось, ссохлось внутри, кровь ударила в голову, перед глазами сделалось красно, будто на землю кинули цветное рядно.

— Сволочь, — Князеву почудилось, что на одной из крыш шевельнулось что-то светлое, малоприметное, словно бы это было движение воздуха в воздухе, послал туда короткую очередь, но нет — это ему только почудилось, никого на крыше не было. — Сволота-а-а, — выругался он вторично.

С верхотуры свалился теплый секущий ветер, прошелся по людям, замусоривая глаза, и Князев неожиданно ощутил себя виноватым — что же это он бросил в горловине улочки смятый оранжевый огонек, цветок гульруси, живое, можно сказать, существо, на которое дышать надо, лелеять, как всякий цветок, а он его в грязи оставил, под каблуками, а? Эх, Князев, Князев! Надо бы взять, сунуть его в нагрудный карман — надо бы, да постеснялся Князев, хотя никто не заметил цветка, все были заняты предстоящим боем.

— Все, ребята, передых окончен. — Князев пружинисто взметнулся над землей и, предупредив Негматова криком: — Лейтенант! — чтобы тот прикрыл его огнем, понесся вперед. Услышал, как где-то далеко, разрывая непрочную плоть мутного беспокойного дня, затрещал автомат — скорее всего негматовский «Калашников», на звук этого автомата отозвался еще один «Калашников», только уже не наш, неродного производства, заморский — хоть и тютелька в тютельку вроде бы слямзен, внешне выглядит так же, как и наш, а все-таки не тот коленкор: где-то сталь недокалена, где-то ствол малость не так обработан, где-то деревяшка не той породы поставлена, и когда этих «где-то» да «не так» набирается пригоршня, сразу чувствуешь, с чьим оружием имеешь дело, своего производства или чужого.

Прямо перед ним вдруг всколыхнулась, пыхнула султаном земля, вывернулась наизнанку, будто из глуби ее вырвался наружу, стряхивая с себя грязь, сохлые комки, гигантский червяк, пыль чуть ли до глаз не достала, но все-таки не достала и с тихим скрипом осела. Стреляли по нему, Князеву, но стрелявший поспешил — хотел взять сержанта влет, как утку, и слишком рано нажал на спусковую собачку. Протяни он еще чуть, и попал бы. Факт, что душман промазал, принес Князеву удовлетворение, в нем даже возникло что-то радостное, слепящее, яркое — не его, выходит, пуля была! В воздух, в никуда убежала.