Александр Проханов - Громкая тишина

Хоть и несся Негматов на всех парах, а все-таки ему казалось, что бегут они медленно, и он выбил, буквально выкашлял из себя на бегу сдавленное, какое-то чужое:

— Быстрей! Быстре-е-е…

Бежавший за ним Князев передал по цепочке такое же сдавленное:

— Быстрее! Не отставать!

Послушал на ходу собственное сердце, но того не было слышно — заглушал гул земли, плеск крови в висках, топот каблуков, железное звяканье оружия, какой-то неведомый посторонний шум в ушах, — хотя то, что сердце колотилось оглашенно, дробно, с незнакомой силой, будто доживало, дорабатывало последние минуты, он ощущал по цепкому металлическому обжиму-обручу, безжалостно стиснувшему сзади затылок, по уколам, пробивающим кожу в разъеме грудной клетки, по птичьему незнакомому писку — это уже что-то старческое, возрастное, этого раньше не было, и дай бог, чтобы дальше тоже не звучал возрастной писк, тонкое синичье теньканье, чиликанье разных пичуг, — доносящемуся до него невесть откуда, он ощущал, что сердце у него есть, оно уязвимо. Как уязвим он сам, как уязвима Наджмсама, как уязвим горьковский мураш Матвеенков и молчаливый очкастый ефрейтор Тюленев, тоже бежавший с его отделением.

«Это хорошо, что Тюленев с нами, опытный парень, сумеет и прикрыть, и в атаку пойти», — мелькнуло в голове невольное.

— Быстрее! Еще быстрее! — вновь подал голос Негматов.

— Быстрее! — заведенно, будто некий дублер-двойник, передал его команду Князев.

Может ли человек нажать на спусковой крючок автомата и отправить на тот свет другого человека, если знает его в лицо, не раз общался с ним, ел хлеб, пил чай, говорил о погоде и родичах, обсуждал цвет неба, сухость земли, противную темную липкость горного дождя? Нет, не может. Если только тот, у кого в руках находится автомат, — не патологический убийца, у которого шарики за ролики зашли, как говорит горьковский мураш Матвеенков. И вообще человек, знающий другого в лицо и хоть раз общавшийся с ним, не может убить этого другого. Рука обязательно дрогнет, в сердце вопьется гвоздь, кольнет, виски похолодеют, глаза заслезятся, губы запляшут — что угодно произойдет, но выстрелить он не сумеет.

Наверное, всякая стрельба, все распри сойдут на нет, станут совершенно нереальными, когда люди узнают друг друга в лицо, запомнят цвет глаз и форму носа, теплоту рук, свежесть мысли, доброту их, стремление видеть небо синим, землю зеленой, когда один человек сделается, если хотите, похожим на другого.

Но возможна ли такая вещь? Скорее всего, возможна, но только не сегодня. Слишком уж ныне железное время, слишком уважается сила, слишком много накоплено оружия. Это оружие непременно надо куда-то подевать. Одни считают, что нужно зарыть в землю, утопить в океане, сжечь, а пепел развеять, другие придерживаются иного мнения.

— Быстрее! — вновь надсаженным от бега голосом скомандовал Негматов. Князев хотел было опять продублировать команду, но не смог, в глотке у него что-то стиснулось, и он почувствовал боль в гортани.

Выстрелы звучали теперь чаще, одна автоматная очередь накладывалась на другую, пистолетные хлопки уже не были слышны, а вот «бур» ухал громче, чем раньше, — разбойно, гулко, будто и не из «бура» стреляли, а из пушки-сорокапятки. И вот уже над их головами остро, будто коса, подрезающая плотную сырую траву, вживкнула пуля, ушла в желто-белесую мутноватую глубь пространства, заставила Князева пригнуться. В следующий миг он оглянулся, посмотрел в запыленное мутноватое пространство, куда ушла пуля — воздух был таким же плотным, как и студенистое дрожащее облачко, в которое десять минут назад попал лейтенант Негматов, в воздухе, казалось, даже дырка от пули осталась — свежая синеватая рванина в желтой тягучей плоти. Князев выругался сипло, узнавая и не узнавая одновременно свой голос, потом пересчитал по головам своих громыхающих обувью ребят — все ли на месте? — ребята все были на месте, вздохнул облегченно: хорошо, что никто не отстал.

Над головой снова прошла грузная свинцовая плошка — большая дурища, выпущенная из «бура», — такой обабок не только человека или коня с ног свалит, а и танк прошибет насквозь, либо перевернет его вверх лапами, за хриплой дурищей воздух разрезала автоматная строчка — каждая пулька аккуратно высвистела свою мелодию. Князеву показалось, что строчка была цветной трассирующей. Удобная это вещь — цветные пули, сразу видишь, куда бьешь, и если какой недобор получается, недолет, тут же поправку можно внести. Вот после этого и считай, что душманы — средневековые бандиты с горящими глазами и окрасненными, надрезанными в углах губами, привычно стирающие с холодного узкого клинка жертвенную кровь — такие сказочки можно только детям преподносить. Это самое настоящее, обученное, хорошо подготовленное войско, способное вести долгий бой, совершать диверсии, нацеленное только на одно — убивать, убивать, убивать, с новейшим оружием в руках — к автоматам даже магазины с цветными пулями дадены, тоже, как и «лимонки», явно американские. И как всегда, со стертой, спиленной рашпилем либо сбитой зубилом маркировкой. Не хотят американцы, чтобы их оружие в качестве «вещдоков» — вещественных доказательств — на разных пресс-конференциях фигурировало, стесняются.