Александр Проханов - Громкая тишина

А останется ли в языке дари, пушту память о русских?

— Дом свой вспоминаете, товарищ сержант? — спросил Матвеенков.

Князев молча кивнул.

— А завод? Вы на заводе работали?

— На заводе, — Князев улыбнулся чему-то своему, отгораживаясь от Матвеенкова, от здешних гор и неба, ныряя в собственное прошлое, в розовую дымку, давно уже переставшую быть настоящим, сделавшуюся бывшестью.

Работал Князев на заводе, которому уже сто с лишним лет минуло, на нем строили буксиры, способные толкать по три-четыре громоздких баржи, брать много груза и на воде вести себя послушно; только одно было плохо: трудно загонять такой караван в шлюзы плотин, вталкивать и проводить сквозь прорези гигантских заплоток, но это дело второе, это уже заботы других, не заводчан; в цехах латали-штопали ржавые прогнившие катера, пароходы, баржи, делали всякую работу, которую поручали, даже рыбацкие баркасы, лодки-прорези и те клепали. Заводов таких на Волге много, и все равно каждый раз оказывается, что их мало: Волга требует больше, чем ей дают. Образовали завод в бог весть какие времена братья Нобели — те самые, которые впоследствии изобрели динамит, учредили премию, как слышал Князев; братья думали, что темных, низких, прибитых к земле мастерских хватит на то, чтобы ремонтировать различные наливные баржонки для перевозки нефти, а на деле вышло — мастерскими не обойдешься.

Когда в Астрахани был мятеж, то на заводском острове находились казаки, обстреливали кремль, где держались большевики; так в один из дней к казакам пришли бондари, жившие в слободе, примыкавшей к заводу, а с ними и рабочие «Братьев Нобелей», сказали белякам: «Кончайте палить по кремлю. Если не перестанете стрелять — все сожжем к чертовой матери!» И белоказаки отступили — знали, что рабочий класс, даже такой неорганизованный и единоличный, как бондари, свое слово держать умеет. Раз сказали, что сожгут — значит сожгут. И дома, где квартировали офицеры, и казачьи казармы, и пушки, и штабеля снарядов.

В общем, во все времена здесь жили серьезные люди.

До сих пор дома тех лет стоят, смотрят темными окнами на узкие улочки. И случается, что нет-нет да и вытаивает наружу из бревен старая зеленая пуля, либо истертый временем и ржой осколок — у Князева дома собралась целая коллекция таких пуль и осколков.

Князеву все было интересно в Афганистане. Как, собственно, всякому человеку, попавшему за границу. Афганистан — это что ни есть самая настоящая «заграница». И знал Князев, что за кордоном себя надо вести особо — независимо от того, идет война или, напротив, стоит тишь, гладь да божья благодать, знал, что нельзя заглядываться на «иноземных» женщин, увлекаться ими, и тем не менее, когда появлялась Наджмсама, происходило что-то такое, чему он даже объяснения не мог дать — его захлестывала высокая волна, он барахтался в ней, кувыркался, нырял в теплую глубь — ну будто бы вновь у себя на родине оказывался, в волжских плавнях, среди осетров и чилима, — его охватывал ребячий восторг, но потом восторг проходил и возникало ощущение какой-то сладкой печали, словно он прикоснулся к чему-то святому, очень важному для жизни, для того, чтобы светло было и земля на месте находилась.

Временами ему даже казалось, что он существует в каком-то особом измерении, стоит на некой, отгородившейся от нынешнего дня площадке, и все, чем он обладает — слухом, зрением, возможностью двигаться, говорить, мыслить, — неожиданно у него обострилось, усилилось стократ, он даже не подозревал, что в нем могут быть сокрыты такие силы, такое любопытство. Его интересовало здесь буквально все: и почему небо желтое, и почему вода уходит летом на земное дно, и какова длина всех существующих в округе кяризов, и откуда у афганок серые европейские глаза, и какая сила заставляет кочевников швырять манатки в разрисованный изречениями из Корана грузовик, бросать место, которое было облюбовано, насижено, и устремляться в никуда, без всякой цели, и тормозить снова по какой-то неведомой внутренней команде, по некоему таинственному голосу, который бывает слышен только одному человеку, и о чем поет-плачет, обращаясь с вечерней молитвой к правоверным, муэдзин, и откуда в Афганистане такие запасы таинственного синего камня лазурита, на который можно смотреть часами и глаза не будут уставать?

— Откуда взялся на земле камень-лазурит? — спрашивал Князев у Наджмсамы, ловил улыбку на ее лице и, словно мальчишка-школяр, переступал с ноги на ногу, подгребая сапогами пыль: ну и вопросы же он задает?