Александр Проханов - Громкая тишина

Как часто ему снится по ночам родной город — розовая деревянная Астрахань, плотно оседлавшая Волгу, с жарким синим небом, совершенно не похожим на здешнее небо, потная асфальтированная набережная, на которую шлепаются огромные, величиной с полкулака жуки-плавунцы — в пору любви они неистовствуют, ярятся, ничего не видят, слепо гоняются друг за дружкой и, случается, попадают под чью-нибудь неосторожную ногу, с треском плющатся, превращаясь в мокрое пятно. Клонят к земле свои длинные безвольно-послушные кисти плакучие ивы, о чем-то скорбят, плачут, лёт их опадающих кистей — горький, слезный.

Чуть в сторонке от ив находятся арбузные загоны, там торгуют полосатыми трескучими колобками с нежной красной мякотью, а в темной глубокой воде, которая никак не хочет вобрать в себя цвет неба и сделаться синей, веселой, иногда всплывают, показывая гибкие шипастые спины, осетры.

Где-то Князев вычитал, что осетры — ровесники мамонтов, только вот мамонты перемерзли, вымерли, все до единого, их близкие родичи — тоже, а осетры остались и, раз позади у них столько веков, еще много столетий проживут, будут удивлять грядущие поколения своей внешностью, костяной сбруей, сытыми поросячьими глазками и долгим носом, увенчанным понизу крошечным отверстием рта, которым всасывают в себя сор донный и жирную черную жижку. Съедает рачков, личинок, букашек, прочую вкусную живность, а сор выметает через жаберные, очень похожие на кастрюльные, крышки. Непонятно только, как может на крохотных рачках да личинках вскормить себя такая великая страхолюдина, мясистый плавающий боров, которого не то чтобы в руки взять — к нему приближаться опасно. Как зыркнет сытыми злыми зенками, как хлопнет костяной жаберной крышкой — невольно оторопь берет.

В Афганистане такой рыбы нет, тут даже и не ведают про нее. А та, которая есть, не пользуется популярностью, ее не ловят и не едят. Если в городе рыбу иногда пробуют, ковыряют вилкой, то в кишлаках не едят вообще.

Девяносто процентов всех осетров в мире находится в Волге.

Девяносто! Есть, правда, еще немного в Сибири да чуток в Канаде, и все. Но это только чуток. Еще в Волге водится рыба и вовсе редкая, мало кому ведомая, возьмешь ломтик в рот, прижмешь языком к нёбу — вкус вязкий, нежный, — ломтик тает, как конфета, от него через минуту-другую лишь шкурочка да мелкие волоконца остаются. Это белорыбица.

Три года назад белорыбицей в Волге, увы, и не пахло — считалось, перевелась, те немногие экземпляры, что удавалось выудить из стремительной волжской воды, отдавали ихтиологам, те и за живой вес белорыбиц платили, и еще четвертак сверх надбавляли. Оказывается, помогли эти четвертаки: белорыбица вновь появилась в реке.

То, что заложено в нас в детстве, воспитано, укреплено последующим временем, никогда потом не выкинуть из памяти.

Князев усмехнулся — экую кривую он описал: от девчонок до белорыбицы, от детства до Наджмсамы. Наджмсама. Наджмсама. Что-то легкое, едва приметное толкнуло его и откатилось, отвернулось, будто нос лодки, случайно задевший кормою за кромку берега. На лице его возникло удивление, словно он услышал далекий незнакомый звук, принесшийся с желтых горных кряжей, — никогда он такого звука не слышал, протяжного, вызывающего ощущение тоски и радости одновременно, заставляющего задавать самому себе вопрос: что такое черное и что такое белое, может ли аскет влюбиться, почему в горном небе светит сразу четыре солнца, есть ли продолжение жизни после того, как наступит предел, и падает ли тень вечности на тех, кто сегодня жив, ходит, смеется, стреляет, поет песни, печалится и радостными глазами ощупывает глинисто-плотное нескончаемое небо?

— А это что такое? — тоном, будто уличал Князева в чем-то неприличном, спросил Матвеенков, поддел пальцем краешек кармана на князевском кителе, откуда выглядывал ликующе-оранжевый, беззаботный, словно бы живущий сам по себе цветок. — А, товарищ сержант?

— Цветок. Гульруси. Здесь, в Афганистане, русским цветком, между прочим, называется. А у нас в Астрахани — бархоткой.

— И у нас их бархотками зовут. Надо же! — Матвеенков снова колупнул пальцем край князевского кармана. — Бархотка, она все больше по осени цветет. — Сощурился хитро, будто хотел разглядеть, что там внутри у сержанта Князева сокрыто, чем он дышит, каков гемоглобин в крови, растянул карзубый мальчишеский рот: — А кто подарил вам бархотку, товарищ сержант?

— Наджмсама, — не стал скрывать Князев.