Александр Проханов - Громкая тишина

— Красивая девушка, — знающим тоном проговорил салага Матвеенков, похмыкал в кулак, — но у нас на Волге водятся не хуже.

— И у нас на Волге тоже не хуже водятся.

— Как же вы общаетесь с нею? — вдруг удивленно спросил Матвеенков, наморщил покатый, не омраченный никакими печалями лоб, глаза его, и без того круглые, округлились еще больше, запорхали в них крохотные жаворонки, забегали проворные длинноухие зайцы. «Тумаки, — вспомнилось Князеву, — помесь русака с беляком». — Вы же афганского языка не знаете!

— Такого языка нет. Есть язык пушту и есть язык дари — два основных языка, на которых говорят в Афганистане.

— Все равно, — лицо Матвеенкова заполыхало жарко, он приподнялся, становясь на цыпочки. Князев этого движения не заметил, он только удивился, самую малость, впрочем, удивился, так как считал, что солдату такое проявление чувств, как удивление, мешает жить — ни к чему сантименты, все это излишества, вареный изюм, манная каша, урюк, вытащенный из банки с компотом, — с чего же это, с каких шишей, с харча какого Матвеенков подрос да повзрослел, у него вон даже выражение глаз изменилось, в зрачках образовалась глубина, появилась старушечья мудрость, будто у Матвеенкова в родственниках числилась ведьма и осталась позади долгая-предолгая жизнь. — Все равно вы, товарищ сержант, не найдете с Наджмсамой общего языка.

— Есть вещи, Матвеенков, когда плохое знание языка не мешает. — Князев развел руки в стороны. — Так-то.

— Но не в этом же случае, товарищ сержант!

— В этом — тоже.

А ведь в Матвеенкове действительно появилось что-то очень взрослое, мудрое, воспитываемое временем, жизнью, то самое, что проклевывается в человеке лишь в зрелом возрасте. Наверное, такая штука, как прикосновение к опасности, перевертывает все в человеке, убыстряет движение времени, и мальчишка, сам того не ведая, вдруг седеет, из душевной глуби, со дна всплывает нечто такое, что бывает припасено только на самый крайний случай — ускоритель жизни, катализатор, — и человек в своем взрослении перескакивает сразу несколько ступеней. Такая же вещь, судя по всему, происходила и с Матвеенковым.

— Знаете, товарищ сержант, водятся некие маленькие штучки, вот этакого примерно размера, — Матвеенков раздвинул две ладони, — двадцать — двадцать два сантиметра в длину, не больше, и сантиметров пятнадцать в ширину — компьютеры-переводчики. Так что они делают: в микрофончик надо талдычить на русском, а компьютер русский текст тут же переводит на английский. Либо на этот самый… на пуштунский. И наоборот. Вещь ведь, а?

— Вещь, — согласился Князев.

— Вам бы такой.

— Нет, Матвеенков, в этих делах такой переводчик не нужен. Никакой, собственно, не нужен.

— Почему? — удивился Матвеенков. — Разве бы он помешал?

— Помешать, может быть, и не помешал, но и пользы тоже бы не принес. Любой компьютер сводит человека к примитиву.

— Как так?

— Человек привыкает к нему и превращается в тень, в подобие самого себя. Мыслить совершенно не нужно — отпадает в этом необходимость, Матвеенков.

— Язык и мысль — вещи разные, товарищ сержант.

— Язык — это слово, а мысль только с помощью слова можно выразить. Отсюда итог: язык и мысль — вещи одинаковые.

…Великая вещь слово. Слово материально, огромно и, увы, во многом неразгадано. С помощью слова, и только его, сочиняются молитвы, послания матери, признания любимой девчонке в том, что она лучше всех на свете, единственная и до слез необходимая, сочиняются гимны и песни, дипломатические ноты, стихи и статьи, и одновременно — подметные письма, поклепы и анонимки, оскорбительные тексты. И как все это вмещается на одном пространстве? А если не в пространстве, то какой, собственно, еще мерой можно определить язык? И вроде бы нет ничего в словах, в их отливке свинцового, того самого, из чего изготавливают пули, а жалят, будто настоящие пули, вот ведь.

У языка существует память. Самая настоящая память, как у компьютера-толмача, о котором только что говорил Матвеенков. Соприкосновение одного языка с другим оставляет след. Так, например, в русском языке после нескольких столетий борьбы с иноземцами появились слова, с которыми славянин ранее совершенно не был знаком.

Останется ли в русском языке память о здешней рыжей, горькой, на первый взгляд неприветливой, но, в общем-то, очень сердечной земле, о той помощи, которую Негматов, Князев, Тюленев, Матвеенков и другие ребята оказывают этому полукишлаку-полугородку? Обязательно должна остаться память.