Александр Проханов - Громкая тишина

— Нормально, — повторил Азис и устало пошел к солдатам. Построил их внизу, под откосом. Что-то им выговаривал.

Залязгало, застучало по трассе. Появился танк с повернутой набекрень башней, с бульдозерным, сияющим на солнце ножом. Следом грузовик с плетьми и связками труб.

— Эй, Глушков! — окликнул его из кабины знакомый капитан-трубопроводчик. — Ну что же ты, дорогуша, опять мне работы задал! Где ты — там пожар! Опять мою систему стык в стык раздолбали! — и он кивнул на закопченную землю, где взрыв разметал обе нефтепроводных трубы. — Не напасешься на вас!

— А ты сам ложись вместо труб, стык в стык! Тебя огонь не возьмет, ты из асбеста! — невесело повторил свою утреннюю шутку Глушков. — Ты все в Сочи к жене стремишься! Ан нет, побудь-ка еще со мной! — и пошел к транспортеру.

— Нерода, ты что под обстрелом лобовой люк раскрыл? Портрет свой душманам показываешь? — Он тяжело забирался на броню, с трудом переваливая ноги в круглый проем. — Пулю в лоб захотел?

— А она, товарищ майор, и так мимо лба пролетела! Вот, глядите! — Он поднял снизу на майора свои ясные голубые глаза, показал на разбитый триплекс. — Она, муха, сквозь верхний люк залетела и призму разбила! Ничего не видать! Я и отпихнул плиту впереди!

— Понятно… Давай на пост Седых! — Майор тихонько качал головой, словно отрицал и недавний бой, и влетевшую в триплекс пулю, и ясный невинный свет в глазах водителя. — Эх, Нерода, Нерода…

Танковый бульдозер наезжал на обломки машин, сбивал их со стуком под кручу. И они, дымясь, и искря, катились, ударялись, с шипением достигали воды, окутывались белым паром. В том месте, где лежал убитый водитель, что-то бесформенно чернело, коптило.

— На пост Седых! — повторил комбат, направляя БТР мимо «трубачей», сгружавших хлысты, мимо бульдозера, несущего на ноже закопченное мятое солнце…

…Когда кончились, пресеклись те годы, юные, исполненные чудных обманов, и начались его суровые дни, реальные дела и поступки, требующие всего запаса ума и энергии; когда потянулась его офицерская служба, одна на всю жизнь забота — кочевья по гарнизонам, учения, то льды, то пески, то удар мороза, когда останавливались и замерзали глаза с ледяным отражением звезды, то удар слепящего жара, когда выкипала кровь, и бархан, разрезанный гусеницей, казался слитком белого кварца, плавился, отекал; когда кончились для него мечтания, питавшие его душу; когда память об ушедших родных превращалась в муку и боль; когда при мысли о любимой женщине, покинувшей его навсегда, мерк белый свет — одно оставляло жить, спасало, вдохновляло, целило. Стало образом доступного, пускай его миновавшего счастья. Москва, его город, само ее имя, возможность ее любить, ею дышать.

Он лежал на своей койке, а в горах дула и шипела пурга, закрывал веки, принимаясь смотреть сквозь них в недалекое, отлетавшее прошлое. И сквозь веки из прошлого начинали падать, просачиваться капли света, капля за каплей. И из них собиралась Москва.

Ее памятники в сырых снегопадах, когда выходил на Тверской, и черный гранит Тимирязева осыпан тающим снегом, сидит на плече нахохленный застывающий голубь. В блеске огней, в пролетных сияющих стеклах, Пушкин, окруженный толпой, граненые чаши голубых фонарей, и в снегу у подножия красная живая гвоздика. Голый липовый сук, сумрачный холод неба, горящие окна клиник, и там, у чахоточных желтых огней, — Достоевский, сугроб на голой ключице, каменная голая пятка, скрипы ворон в сквозящих вершинах.

Подворья у Палихи и Тихвинского, чугунные крышки люков, деревянные, пахнущие теплым тленом дома. Красный, гремящий трамвай с мелькнувшим лицом старика, — безвестный, давно умерший, сошедший под Миусский или Ваганьковский камень, но оставшийся жить в нем, лежащем, стиснувшем веки.

Площади в белой пороше, карусели огней и машин, черные следы от колес. Ночное такси и белый Манеж, белый Пашков дом, светлый за алой стеной дворец. И черное золото ночных куполов, черные проталины улиц, и такое внезапное счастье, такая любовь в этом мартовском ночном снегопаде.

Мосты, тот, на Яузе, лекально-округлый, с недвижным, масляно-желтым, отраженным в реке фонарем. На Москве-реке, стальной, как гудящая арфа, с далеким Нескучным садом, зябкими утками на студеной воде, по которой скользит трамвайчик, гонит к берегам отражение. Утки взлетают, мчатся низко над набережной.

Москва, в дождях, в снегопадах, в золотистых осенних туманах, копилась под веками, собиралась из капель света. Оттуда, из горячих глазниц, бережно, стараясь не расплескать, не разлить, переносил Москву ближе к дыханию и сердцу. И она, окруженная его дыханием, стуком сердца, продолжала в нем быть.