Александр Проханов - Громкая тишина

Солдаты с брони смотрели на своего командира. На Светлове высыхала одежда. Комбат козырнул полковнику, пустил вперед БТР, навстречу новой, спускавшейся от туннеля колонне…

…В те годы была не любовь. Были посланцы любви. Мчались далеко впереди, извещая, что за ними неизбежно грядет ее явление.

Он сидит у окна, смотрит, как у кирпичной стены соседнего дома девочка — забыл навсегда ее имя — играет в мяч. Ударяет о стену. Перепрыгивает. Успевает обернуться, поймать. Раз, другой, третий. Кирпичная стена. Скачущий красный мяч. Какие-то старушки на лавке. Пузырящееся на веревке белье. И в прыжках, в повторениях, в ударах мяча, в обернувшемся, розовом, с темной кожей лице, что-то мгновенно меняется. Ошеломляет его. Издалека, из окна, ошеломленный, он чувствует, как она, почти ему незнакомая, становится дорогой и желанной. Стремление кинуться к ней, быть с нею рядом, ловить вместе ее мяч, чувствовать ветер от ее прыжков, от ее школьного платья, от темной с белым бантом косы. Длилось мгновение и кончилось. Обычный кирпичный дом. Пузырится на веревках белье. Соседская девочка играет в мяч.

В пионерском лагере, в его отряде — девочка. Некрасивая, рыжая, веснушчатая, с большим носом, угловатая, с неверными, негибкими движениями. Над ней насмехаются, неохотно берут в свои игры. Он и сам испытывает к ней почти неприязнь, желание уязвить, увидеть, как насупится, еще больше подурнеет ее лицо. Он сидит за столом под высокими соснами. Они пьют чай из кружек, заедают ватрушками. Она — напротив. Подносит к губам кружку. И вдруг — поворот головы, налетевший солнечный луч, шум сосны. Что-то случилось. Словно на ее лицо пришел свет, прогнал тень, снял маску. И вся она в свете, прекрасная, дорогая, — ее золотистые волосы, розовая нежная кожа, дышащие близкие губы, чудные голубые глаза. Он не может на нее наглядеться. Она ненаглядная. Он хочет ее защитить, заслонить, служить ей… Она для него драгоценная. Солнце ушло. Сосны прошумели и смолкли. Перед ним — некрасивая девочка. Вяло жует ватрушку, прихлебывает из кружки чай.

На Урале, куда отправили его к тетке на лето, сосед взял его на дальний покос. Ехали на телеге по тайге, наклонялись под хлещущими еловыми ветками, плюхались в густые жирные лужи. Приехали наконец на поляну, где стояли сырые копешки, дымился костер, косцы в опорках, в рубахах навыпуск, шумели косами. Лошадь у балагана отбивалась хвостом от слепней. Из балагана вышла женщина, невысокая, в белом платье, с босыми ногами. Он не помнил ее лица. Только помнил, как замер, остановленный сильной, плотной волной, набежавшей на него от ее гибкого в поясе тела, голой шеи, голых, чуть расставленных ног. Словно пространство, разделявшее их, зарябилось. По нему пробежала пульсирующая тугая волна, повторявшая многократно эту женщину. Приближала к нему, припечатывала, оттискивала на нем ее образ. Понесла обратно его отражение, такое же бестелесное, к ее груди, к ее круглым, видневшимся из-под платья коленам. Это длилось секунду. Подходили к балагану косцы. Среди них ее муж, высокий, горячий и сильный, улыбался красивым лицом.

Нет, то была не любовь. То были ее гонцы. Любовь пришла позже. Налетела стремительно, ярко. Остановилась в нем огромно и неподвижно. И он обнял своей любовью ее, любимую, и землю, и воды, и небо, и прошлое, и будущее. Стал необъятным. Стал любящим…

…Он следил за рекой, за ее стремительной зеленью, за курчавой, шипящей пеной, окружавшей мокрые камни, за брызгами радуги, красновато-синими проблесками. Река, бегущая рядом, была студеной и чистой, с незримым полетом форелей. И хотелось раздеться, лечь в ее длинные струи, охладить себя, смыть горячий нагар. Лежать недвижно среди песков, стать рекой.

«Не рекой! — усмехнулся он. — А колонной!.. Еще одной, пахнущей нефтью…»

Он уже чувствовал ее приближение, принимал о ней вести от постов, которые она проходила. Представлял, изогнутую, составленную из красных «татр», с серебряными приплюснутыми цистернами. За баранками сидели афганцы. Их смуглые серьезные лица. Намотанные на головы ткани. Это была афганская «нитка». Ее ждали кабульские такси, двухцветные, пылящие, юркие, среди торжищ и узеньких улочек. Ждали трескучие, усыпанные блестками моторикши. И тяжелые, изукрашенные, как терема, грузовики. И самолеты авиакомпаний «Бахтар», «Ариана» на кабульском аэродроме. Теперь она, эта «нитка», извивалась в ущелье, и комбат, нахохлившись, сгорбившись, ловил в наушниках падающий с неба голос, обесцвеченный эфиром, исколотый шумами и тресками: