Александр Проханов - Громкая тишина

Салюты осыпали на мокрые крыши гаснущие цветные букеты. Тянули вверх зеленые почки тополя. Краснели транспаранты и флаги, и идти в толпе по проезжей части к Каляевской, Пушкинской, останавливаться в многолюдье, в звуках оркестра, в металлической музыке репродуктора. Торжества огромного города и маленькие семейные праздники. Дни рождения стариков, на которые сходилась родня. Творилась домашняя лапша, стелилась голубая старинная скатерть, искрился старый, уцелевший наполовину хрусталь, и все торжественные, радостно-чинные, славят юбиляра. Его собственное рождение, почти совпадавшее с Новым годом, когда еще пахло елкой и в ночном отражении окна качался, мерцал отлитый стеклодувом петух. Наутро в янтарном солнце — маленький, придвинутый к изголовью столик. Подарки от матери и отца, от деда с бабкой. Восхитительное, появившееся за ночь богатство.

Возмужав, постарев, растеряв и растратив разноцветные иллюзии детства, веру в чудо, в бессмертие, он, познавший смерть, переживший возможность своей и всеобщей погибели, он все-таки тайно верил: если он умрет и исчезнет, растворится без следа и без имени, из него, неподвластная смерти, излетит накопленная по каплям света, восстанет Москва. Будет жить вместо него на земле…

…Пост казался пустым, обезлюдевшим. Ротный Седых на двух БТРах ушел сопровождать колонну с мукой и с сахаром, трейлеры, груженные оконным стеклом. Провожал до соседа. Била по горам артиллерия, перетряхивала горы, как тяжелые пыльные тюфяки. Под навесом в тени сидели музыканты оркестра. Вразнобой давили кнопки и клавиши, извлекали из своих инструментов тихие вздохи и рокоты. Фургон военторга торчал в углу за каменной стенкой. Продавщица, озабоченная и испуганная, снимала какие-то ящики, закрывала какие-то крышки.

Комбат, усталый, сидел и смотрел телевизор, московскую программу. Экран дергался, рябил помехами. Майор, опустив между колен кисти рук, ссутулившись, смотрел и слушал, как длинноволосый многоречивый старик рассказывал о кинофестивале, о звездах английского и французского кино, о новых веяниях западного кинематографа. Старик был свеж, умен, величав. Походил на камергера. Был доволен собой. И его сочная умелая речь вызывала в Глушкове протест, а сам искусствовед — неприязнь.

— Таким образом, — улыбался на экране старик, — смелые решения английских режиссеров и операторов во многом объясняются их умением точно поставить камеру, безошибочно выбрать позицию…

«Позицию они выбрать умеют!.. — зло подумал майор. — Операторы их умеют работать!..»

Сюда, на Саланг, вместе с бандами просачивались операторы из Англии, Франции, Западной Германии. Устанавливали свои кинокамеры рядом с душманскими пулеметами. Снимали бои и пожары, горящие наливники и падающих под пулями людей. И эти два боя, только что им пережитые, быть может, засняты на пленку. Светлов в пылающей раскаленной кабине. Сгоревший на бетонке шофер. И он, комбат, летящий кубарем в реку, накрытый жаркой попоной.

Он чувствовал себя страшно усталым, почти без сил. Эти два боя, два пожара выпили из него всю энергию, весь кислород, все его живые составы. Хотелось кинуться на солдатскую койку, задремать и забыться. Кусок лазурита лежал на столе, накрытый каким-то тряпьем, какой-то брезентовой сумкой. И не было сил подняться посмотреть на небесный камень, припасть к его синеве.

Его БТР стоял наготове снаружи. Солдаты перебирали и смазывали пулемет с другой, находившейся в ремонте машины. Разложили на досках черные вороненые детали, лили масло, толкали в ствол шомпол. Бережно и старательно снимали нагар, ухаживали за оружием, восстанавливая его боевые свойства.

Майор вспомнил, что утром балагурил с Кудиновым, что-то о домашних пончиках, но не успел сообщить Евдокимову, что составил на него наградную. Надо бы сейчас сообщить — парню будет веселей. Но такая немощь накатилась на него, что не мог себя заставить подняться, выйти к солдатам.

Вошел дирижер оркестра, полный, розовощекий майор. Близоруко мигал сквозь очки, разыскивая его в полутьме.

— Вот ты где! — обрадовался Глушкову. — А я ищу, тебя нет!.. Я, знаешь, о чем все думал?

— О чем? — рассеянно отозвался Глушков.

— Я должен написать настоящую боевую песню! Чтоб люди ее пели и перед боем, и после боя, и, может быть, даже в бою!

— И напиши, — сказал комбат.

— Не получается. То выходит какая-то очень парадная, бодрая. То слишком лихая. То наподобие Высоцкого. А я хочу свою! Пробую, но пока не выходит.