Александр Проханов - Громкая тишина

— Батарея знает. В этом кишлаке «духов» никогда не бывает. Здесь мулла боевой. Я бы его даже ротным поставил, — усмехнулся комбат. — Вы мне лучше скажите, как станете блокировать вот это ущелье. Они у вас вот здесь станут просачиваться, отсюда начнут уходить, — он водил по карте своим зазубренным пальцем. — Вы здесь опять намучаетесь!

— Я теперь их буду с другой стороны держать. Я пост на «Горе-четыре» усилил и оттуда их буду держать, — ротный объяснял командиру свой план обороны. Майор соглашался: план возможного боя был разумен и прост. Не повторял собой прежние, случавшиеся в этом узком проходе, где по нескольким тропам, таясь от вертолетов, просачивались душманские группы.

— Теперь вот что, — майор осматривал строение поста, крышу с мешками песка, за которыми сверкнули окуляры бинокля. — В прошлый раз мы смотрели, стенка нам показалась низковатой. Выложили заднюю стенку?

— Так точно. Мы два дня работали, выложили новую стенку. Сами камень ломали, на растворе клали. Думаю, даже танковый снаряд не пробьет.

— Молодцы. На постах вода, пища есть?

— Все есть. Сам поднимал.

— Молодец! — повторил майор, испытывая к нему нечто похожее на благодарность. Этот невысокий, спокойный, с очень простым лицом офицер разгружал его, освобождал от ноши. Не от всей, лишь от малой части. От этого участка ущелья, похожего на большую подкову. Сюда он, майор, мог не «бегать» со своим транспортером. Здесь колонны, случись беда, будут защищены и прикрыты. Ротный пошлет свои БТРы в нужное время и место.

— Здесь у меня, товарищ майор, проверяющий из Москвы, полковник. Тут есть у него замечания… Да вот он идет! — Ротный повернулся навстречу подходившему полноватому офицеру, и в глазах его пробежала легкая недовольная тень.

— Командир батальона майор Глушков! — представился комбат полковнику. — Мне сообщил «четыреста третий» о вашем прибытии.

— Полковник Свиридов, — отвечал на представление приехавший из Москвы проверяющий. — Я думал, вы меня встретите раньше и мы вместе проедем по батальону. А я здесь в роте один работаю.

— Виноват, товарищ полковник, обстановка не позволяла, — принял упрек комбат. — Я думаю, что Клименко обеспечил вам возможность работать. Своих проблем не скрывает. Это лучшая рота, но, конечно, и здесь проблемы имеются.

— Я еще не имел возможности сделать окончательные выводы, но некоторые замечания у меня уже накопились. Например…

И он стал перечислять комбату спокойно, назидательно замеченные им оплошности, словно коллекционировал их, аккуратно нумеровал и складывал, чтобы бережно увезти в Москву. Так чувствовал майор эти нарекания: о характере кинофильмов, привозимых в роту, о времени включения и выключения телевизора, о смене блюд в солдатских обедах.

Все было справедливо, но все было не ко времени и не к месту. Было наблюдением недавнего, только что явившегося сюда человека, сверявшего свои прежние представления и знания с открывшейся новой реальностью. Но эта новая реальность требовала и нового знания, новых представлений. Их-то и не было у полковника. И это раздражало майора, побуждало к язвительному ответу. О тяжкой, только что выполненной солдатами работе каменотесов. О том, что летучка с кинофильмами, направленная в батальон, была сожжена из гранатомета, и на ротных постах солдаты крутят заезженные старые ленты. О том, что в эти минуты, когда они стоят, задержавшись, на открытом пространстве, по голове полковника, быть может, скользит и шарит мушка душманского снайпера и тонкий смуглый палец начинает давить спусковой крючок.

Он хотел сказать об этом полковнику, очень правильному, пунктуальному, в новенькой отглаженной форме. Но сдержался.

— Понимаю, товарищ полковник, — сказал он, соглашаясь, желая поскорее остаться с ротным вдвоем. — Вы правы, в роте есть недостатки. Это и моя вина, комбата. Мой недогляд. Здесь нужен свежий глаз. Мы, конечно, учтем замечания.

— Я работаю здесь до вечера. Затем еду в третью роту. Ночую там, — сказал полковник.

— Не следовало бы, товарищ полковник, ехать сегодня. По обстановке. Лучше бы остаться здесь на пару деньков.

— К вечеру обеспечьте транспортом! Перебросьте меня в третью роту!

— Слушаюсь! — сказал майор.

И вдруг почувствовал огромную усталость и слабость. Не от слов полковника, не от его неведения. Не от этой малой заботы, связанной с приездом инспектора. Просто эта малая забота сложилась с другой, огромной, и она, непомерная, вдруг перевесила его волю, терпение, стойкое сопротивление, и вся его природа и сущность стали вдруг оседать и проваливаться, как стальной каркас от невыносимых нагрузок. Оно длилось мгновение, это смятие каркаса, готовое перейти в лавину крушения. Но он еще одним страшным усилием одолел это давление жизни, обнаружил в себе еще один скрытый предел стойкости. Перевел в энергию сопротивления и отпора часть отпущенных ему на земную жизнь сил. Безвозвратно утратил часть нервных клеток, хранивших память о раннем пробуждении на даче, когда в открытом окне свистели птицы, цвел жасмин, и мать, молодая, вносила в его детскую спальню белый свежий букет. Он одолел свою немощь и снова взял на плечи эти горы в полуденном зное, бетонку, на которой гудела, дымила и лязгала очередная колонна.