Александр Проханов - Громкая тишина

…Это было убийство кота. Не похожее на те счастливые ружейные выстрелы, где присутствовало счастье, удаль, любовь. Нет, это было убийство.

Он бродил по лесу, срезая большим кухонным ножом редкие хрупкие сыроежки, укладывал в корзину бледные розоватые шляпки. Как вдруг увидел кота. Большущий мохнатый котище, не замечая его, крался в траве, поднимал кверху круглую глазастую башку — к вершине, где свистели птицы, были гнезда и уже готовились выпасть отяжелевшие, в трубчатых перьях птенцы. Котище охотился, гибкий, сильный, лесной, с рыжими лучами в глазах, с мощным косматым туловом, с полосатым чутким хвостом.

Увидел его, притаился, распластался в траве. А в нем — внезапная перемена. Острое, жадно-звериное влечение к коту. К зверю, к сопернику. Нож в руке. Впереди распластанное, готовое к прыжку существо, чувствующее его горячую страстную жадность. Две их жизни, горячие силы, два соперника, хищника.

Кот кинулся не на него, а на дерево. Со стуком когтей пробежал по стволу, примостился на нижнем суку. Сверху, зло урча, глядел на врага, топтался на ветке, колыхал листву.

Он отбросил корзину, сунул за пазуху нож и цепко, ловко полез. По стволу, по сукам, настигая кота, перегоняя его выше и выше, к тонким шатким ветвям. Его тяжелое тучное тело, его мяуканье, завывание. Он и сам завывал и хрипел. Яростная, внеразумная сила влекла его. Выхватил нож. Качаясь в ветвях, нанес коту первый секущий удар. Визг, завывание. Растопыренная когтистая лапа. Кровь на руке. Тройная, заплывающая красным царапина.

Еще удар, в мех, в твердый под мехом череп. Яркие в ненависти, в боли глаза. Слюна на клыках. Пульсирующий красный язык. Бугрящееся, ощетинившееся, полосатое тело. Сквозная вершина, и они, нагибая березу, сотрясая ее, готовые сорваться и рухнуть, бьются в небе, нанося друг другу удары.

Он тяжелым кухонным ножом многократно в голову, в грудь убивал кота. Тот изнемогал от ударов, оступился на ветке и, уже убитый, вяло изогнувшись в падении, шмякнулся на землю.

Задыхаясь, хрипя и всхлипывая, он спустился с дерева. Отсасывал из сочных царапин кровь. Держал наготове нож. Наклонился к зверю, глядящему на него из травы круглыми, ненавидящими и уже неживыми глазами.

Вдруг ослабел, кинул нож. Не нагнулся к корзине. Испытал боль в желудке, прокатившуюся по телу конвульсию. Пошел, потеряв тропу, проламываясь сквозь кустарник. Скалился, задыхался, стонал, и ему казалось — своим лицом он повторяет круглую, оскаленную морду кота…

…Он прибыл в роту Клименко, к человеку, которого уважал и любил. Любил не как друга: он, майор, был командир, а Клименко был подчиненный. Уважал не как близкого по духу и опыту: сказывалась разница лет. Он любил и уважал в Клименко профессионала, военного, верного партнера, товарища, с кем выпало ему воевать, держать оборону ущелья, держать Саланг.

Он, Клименко, был прирожденный военный, от той, заложенной далеко не в каждом закваске, что делает одного боевым командиром, а другого, в силу иной природы, хлебопашцем, художником. Этот особый склад и талант не виден в мирных казармах, на плац-парадах, на учебных полигонах. Он вдруг просыпается под огнем. Открывается в человеке под пулями. Обнаруживает себя на Саланге. Ему, комбату, когда он думал о ротном Клименко, казалось, что тот же умный, точный и яростный дух присутствовал и в Денисе Давыдове, и в Скобелеве, и в Чапаеве, и в Покрышкине. В тех бессчетных военных прошлой и нынешней армии, что вынуждены были защищать огромную, среди трех океанов державу.

И когда сейчас, въехав в ворота, он увидел подбегавшего ротного — приземистого, крепкого, в маскхалате, — он испытал к нему теплоту, залюбовался, мгновенно вспоминая все бои, блуждания по горам и ущельям, где им случалось действовать рядом. Он был уверен за роту. Был уверен за отрезок дороги.

— Вот что должны учесть! — говорил Глушков, разворачивая свою командирскую карту, истрепанную на сгибах, в значках и отметках. Красные — ротные, выносные посты, минометные взводы. Синие — места дислокации банд, число душманов, крупнокалиберных пулеметов и гранатометов. Имя главаря «Гафур-хан» — нависало над южным Салангом. «Мухаммад» — нависало над северным. — Вот что нужно учесть. У вашего соседа справа один бэтээр вне игры. Меняют движок. Значит, бегает ваш сосед на трех лапах, не везде поспевает. Поддерживайте его, сколько можете. Если что, летите туда. Не очень-то надейтесь на правого. Понятно?

— Так точно, — понимал с полуслова ротный. — Хочу доложить. Из кишлака приходил мулла. Сказал, что к ним нагрянули люди с Панджшера. Но народ их в кишлак не пустил. Мулла сказал, в кишлаке нет душманов. Люди остались в домах. Туда огонь не вести. Вы имейте это в виду, товарищ майор. Пусть батарея знает.