Александр Проханов - Громкая тишина

Так и не успел полюбить эту природу. Эти горы, стучащие пулеметами. Эту реку в пролитой и горящей солярке. Ночные крики шакалов — сигналы душманских разведчиков. Когда-нибудь после, лет через десять, он снова сюда приедет, без автомата и бронежилета, тихонько посидит у реки, у кишлака, посмотрит, как гора на закате становится зеленой и синей.

Вернулись солдаты, повеселевшие, забрызганные, с мокрыми, умытыми лицами. Передали наверх скользкий черный бурдюк, отекавший капелью, и небулькающие, наполненные до краев фляги.

— Пейте, товарищ майор! — угощал его Евдокимов. Майор отвинтил крышку, прижал к губам флягу. Пил сладкую холодную воду Саланга. Вместе с водой пил высокий, поднебесный ледник.

На трассе впереди загудело. Снизу из-за уступа скалы вылетел маленький ободранный «джип» с открытым верхом, переполненный, с торчащими вверх автоматами. Затормозил у БТРа. Майор увидел, как из открытой дверцы, вынося вперед автомат, вышел председатель уездного комитета Надир. И майор обрадовался его широкому в оспинах лицу, крепким, стискивающим оружие рукам. Соскочил навстречу. Обнялись, касаясь щеками. Из «джипа» выходили люди в шароварах, накидках, сдержанно отвечали на поклоны, протягивали для рукопожатий смуглые руки.

— Очень рад тебе, Надир! — Майор и вправду был рад присутствию на дороге этих крестьян из окрестных селений. Их лица не были испуганы, не таили в себе страх, покорную готовность подчиниться угрозе, отступить перед насилием. Безропотно, под наведенным оружием, отдать последний хлеб, последний грош, последнего сына. Покинуть родной порог, оставляя дом, сад на разграбление и пожар. Эти, в «джипе», не боялись оружия. Сами были с оружием. Отстаивали свой очаг, свой сад, своих сыновей. — Как твоя рана, Надир? Смотрю, ты уже молодец!

— Рана хорошо! Рана нормально! — Афганец похлопал себя по ребрам, но не сильно, чтоб не причинить себе боль. — Госпиталь лежал хорошо. Ваш госпиталь хорошо, быстро лечит. Теперь опять дома. Будем Саланг охранять. Будем стрелять.

— Похоже, будем сегодня много стрелять! Ты как считаешь, Надир? — Комбат видел: у Надира сквозь смуглую кожу просвечивает бледность и слабость. Рана еще болела. Эту рану он получил в своем кишлаке, когда в него стрелял прокравшийся снайпер. — Есть сведения, что сегодня на Саланге много гостей из Панджшера!

— Много гостей с пулеметами, — кивнул без улыбки Надир. — Я тебе хотел говорить. Мой люди знают. Душман сидит в кишлаке. Ты свои минометы туда бей сейчас, всех попадешь. Ждут большой колонны, большой наливник. Поведешь наливник, смотри в кишлаки, начнут с пулеметов бить. Тебе хотел говорить!

— Я знаю, Надир. У меня есть информация. Ты где сейчас будешь работать?

— Пойду к себе. Люди говорят, надо в кишлак оставаться. Школы охранять, мечеть охранять. Не пускать душман.

— Ладно, иди в кишлак, работай. А если что, ты знаешь, я подскочу.

— Ты очень хорошо скачешь! Длинные ноги! — засмеялся Надир. — Очень длинные ноги!

— Они раньше были не длинные. Были нормальные, — вторил смехом майор. — На Саланг приехал, стали длинные!

— На Саланг у всех длинные ноги. Такое место!

Они раскланивались, пожимали друг другу руки. При рукопожатии их автоматы столкнулись и слабо звякнули. «Джип», одолевая подъем, выбрасывая дым и треск из глушителя, ушел вверх по трассе. Майор, провожая его, подумал: здесь, с этих афганских гор, наблюдают за ним не только глаза врагов, но и глаза друзей. В кишлаках, охваченных борьбой, среди дувалов, исстрелянных пулями, есть люди, которые придут к нему в трудную минуту на помощь. Здесь, на Саланге, со своим батальоном он защищает бетонку, трубопровод, колонны машин. Но также и тропы со стадами коз и овец, и недавно открытую школу с приехавшим из Кабула учителем, и тех двух врачей, что пешком по узким ущельям идут в кишлаки с ношей вакцины. Его БТР, избитый о скалы и кручи, исклеванный душманскими пулями, заслоняет хрупкий дувал, за которым люлька с младенцем, ложе со стариком.

— «Двести шестой»! — звучало в наушниках шлема. — «Бурю» и «Вишню» прошли нормально! Встречайте нас у «Черешни»! Прием!

— Вас понял! Вас понял! Встречу вас у «Черешни»! — Майор пустил вперед транспортер. Четвертая колонна, напрягая дорогу, наполняя ее металлом и дымом, направлялась вниз. Грузовики, контейнеры, серебристые наливные цистерны. И на плоских платформах за зелеными приземистыми тягачами замерцали красные комбайны. Многоугольные, лакированные, рассылали во все стороны лопасти света. Надвинулись, ослепили, прошли, и солдаты с БТР завороженно смотрели на гулкие сверкающие машины. Майор, провожая комбайны, опять мимолетно почувствовал: под этой жизнью, в которую он ввинчен, внедрен без остатка, под ней существует, оставлена для него, Глушкова, иная, неясная жизнь. Иная возможность всего. Иначе видеть и чувствовать, иначе встречаться с людьми. И когда-нибудь, не теперь, он обретет эту жизнь. Он ею непременно воспользуется…