Захария Станку - Ветер и дождь

Скимбашу побледнел.

— Когда? — воскликнул он. — Где?

— Роман Ванича называется «Каля Гривицей». Я читал его в рукописи, но он уже принят к изданию у «Сочека».

Скимбашу схватился за голову.

— О мерзавец!.. Он меня погубил! О негодяй! Представь себе, я ведь тоже собирался назвать свой роман «Каля Гривицей». Отличный заголовок, не так ли?

— Ну и что же? Заканчивай свой роман. Читатель сначала прочтет книгу Ванича, а потом твою и скажет: из двух романов о Каля Гривицей лучше…

— Чей?

— Твой, разумеется. Ты же гениален, а Леон Ванич всего лишь талантлив. Правда, он очень талантлив, но от таланта до гения…

Скимбашу мрачно сказал:

— Ты еще насмехаешься?

Написать роман о Каля Гривицей — это и в самом деле была неплохая идея. Как она пришла в голову Леону Ваничу? С тех пор как он приехал в Румынию, а это случилось всего лишь несколько лет назад, он поселился в третьеразрядной гостинице на Каля Гривицей. Каждую ночь там что-нибудь происходило: скандал, или поножовщина, или самоубийство. Отличный наблюдательный пункт для писателя. Леон Ванич вскоре познакомился с самыми живописными обитателями Каля Гривицей. И естественно, начал писать о них роман. (О том, что произошло потом с Леоном Ваничем и его романом, я расскажу как-нибудь в другой раз. Разумеется, если буду жив и у меня будет для этого достаточно времени.)

Мы наконец подошли к Северному вокзалу. Движение остановилось, пропуская траурную процессию: с тех пор как существует мир, покойники всегда пользовались этим правом, им всегда уступали дорогу. Гроб сняли с катафалка и понесли на перрон. Священники, сопровождавшие похоронную процессию — их было трое, они следовали за нами на извозчике, — отслужили короткий молебен. После этого гроб внесли в вагон. Вслед за покойником в вагон вошли мадам Мица и еще несколько человек, близких семье Борди. Все остальные участники похоронной процессии были рады, что наконец освободились от своей печальной обязанности, и, как только поезд тронулся, тотчас же разошлись в разные стороны. Я ушел вместе с Диоклецианом. За нами увязался Скимбашу. Когда мы снова проходили по Каля Гривицей, проститутки, стоявшие на тротуарах, пытались зазвать нас к себе и отпускали в адрес Скимбашу соленые шутки…

Впрочем — довольно… Я не стану рассказывать обо всем, что видел и слышал в тот памятный день. Скимбашу давно умер, точнее, его давно убили. Но я жив, и мне нужно быть осторожным: никогда не следует выкладывать все, что знаешь.

Мы приближались к Каля Викторией. Несмотря на уличный шум, мы снова явственно слышали выстрелы. И снова нам показалось, что стреляют где-то на берегу Дымбовицы, в районе Дялул Спирей. Впереди нас шли художник Антоница и карикатурист Рацэ. Я услышал их возбужденные голоса:

— Стреляют на берегу Дымбовицы, — сказал Антоница. — Стреляют в рабочих. Еще не стемнело, и мы могли бы сделать несколько зарисовок.

Диоклециан обернулся ко мне:

— А тебе не хочется туда пойти?

— Если и ты пойдешь…

— Я? О, нет! Хватит с меня на сегодня и одного покойника. Я пойду в кафе. Приглашаю и тебя на чашку кофе. Согласен?

Как во хмелю провел я все утро: похороны, путь до вокзала в похоронной процессии, Каля Гривицей с ее размалеванными проститутками, прыщавый гений Скимбашу и его дикие рассуждения… И я сказал:

— С удовольствием, господин Диоклециан. Принимаю ваше приглашение.

— А меня ты не зовешь? — обиделся Скимбашу. — Неужели ты, Диоклециан, настолько скуп, что боишься пригласить еще одного человека?

— Ну что ж, приглашаю и тебя, — ответил Диоклециан. — Если тебе так хочется.

— Да, хочется… Впрочем, не из-за кофе. Я пойду с вами лишь для того, чтобы ввести тебя в лишний расход.

Пройдя мимо террасы Отетелштяну, мы остановились у входа в «Кафе де ля рэ». Антоница и Рацэ отправились дальше, к набережной Дымбовицы.

— Зайдемте сюда, — предложил Диоклециан.

Скимбашу был разочарован: он ждал, что Диоклециан поведет нас в «Капшу». Но я сказал:

— Мне нравится это кафе. Тут выступает замечательный скрипач — Чиолаку. В «Капшу» я бы не пошел. Там все очень дорого и пошло. «Капша» для снобов.

Мы вошли в кафе. Хотя оно и было расположено в центре города, но считалось третьеразрядным заведением. Внутри было душно, пахло чем-то кислым. Мы долго искали, где нам сесть, пока не нашли свободный столик рядом с оркестром. Знаменитый скрипач Чиолаку, не обращая внимания на многоголосый гомон, играл старинный сентиментальный романс. Мне стало грустно, и я подумал: «А что, если Диоклециан прав и я сам уже начинаю превращаться в мелкого, ничтожного человечка, каких в этом городе тысячи? Чем дольше я здесь живу, тем больше чувствую себя каким-то никчемным. А что, если бухарестская трясина уже начала медленно засасывать и меня? Если это так, то лучше мне умереть». И я вдруг вспомнил народную песенку: