Иван Алексеев - Херувим четырёхликий

Устроив неотложные дела, Фёдор Викторович решил показаться докторам.

Канцев не помнил, когда он болел. А у врачей не был с поры учёбы в университете. Поэтому не то, чтобы трусил, но пару месяцев настраивался на их посещение.

Сначала он починил себе зуб, в котором начала застревать пища. Стоматолога он озадачил, не умея объяснить, как умудрился сохранить все зубы здоровыми. Впрочем, они хорошо поговорили с доктором и расстались довольные друг другом, а зуб перестал мешать еде.

Канцев осмелел и пошёл показывать спину, которая давно чесалась и в одном месте нехорошо покраснела, как от сильного укуса, который никак не проходил. Фёдор Викторович много раз пытался разглядеть это место получше, но большого зеркала у него не было, а без этого разглядеть хорошо не получалось. Как будто раньше на больном месте у него была родинка, довольно большая, размером с бородавку. Теперь он вместо родинки видел красное пятно. Канцев решил, что мог её сорвать, когда его разозлили бывшая жена, не понимавшая общей семейной выгоды, и дурацкая стычка с каким-то недоделком. Он чувствовал себя тогда запачканным какой-то особенной, не отмываемой грязью, — может быть, не чужой даже, а своей, —каждый день принимал горячий душ и особенно яростно тёрся мочалкой.

А ещё примерно с тех пор в нём проявился и усиливался душевный разлад, причиной которого были не только накопленные обиды и обманы, но и тревожащая спина.

Моясь, он стал реже тереть спину мочалкой. Но как ни аккуратничал, непременно задевал больное место, и оно начинало кровянить. Из-за этого он стеснялся пойти в баню, а этим летом не ходил на пляж, хотя любил плавать.

Показав спину, Канцев общими, нахоженными путями и довольно быстро оказался в онкологической поликлинике.

Когда добродушный усатый здоровяк в белом халате, только взглянув на опухоль, радушно хлопнул его по плечу и сообщил: «Наш пациент!» — с души Фёдора как отлегло. Как будто нехорошая телесная болячка, о которой он давно догадывался и которая грозила ему смертью, была не самым большим злом, какое могло с ним приключиться. Да и мысль о смерти быстро растворилась среди массы процедур, которые ему предстояло пройти, готовясь к операции.

Фёдор Викторович ходил на приёмы разных докторов, шутил с ними и с сестричками, сдавал анализы, покупал и принимал лекарства, лёжа в стационаре, считал дни до операции, принимал капельницы и пересмеивался с соседями по палате — и постоянно ловил себя на мысли, что всё происходящее как будто происходит не с ним, а с другим человеком, за которым он наблюдает. И когда его везли на операцию, он думал, что везут другого. И когда спрашивал у доктора, когда очнулся от наркоза, как себя вёл, не чудил ли — то спрашивал будто о чужом человеке. И когда ему ответили: «Наркоз перенёс хорошо, но был момент, когда ты стал вырываться, и пришлось тебя придерживать», — то как будто не о нём сказали, а о другом.

В состоянии отстранённости от тела Канцев пребывал вплоть до окончания курса химиотерапии. Потом он вроде бы вошёл в себя, но скоро вновь пришлось идти через анализы и процедуры к следующему курсу, и вновь впасть в странное, хоть и уже привычное состояние заданного, не требующего осмысления движения и наблюдения за собой со стороны.

После второй химии он продолжал отключаться, но разово, в отдельные дни и ночи, и, как он понял, чтобы не испытывать боль.

Канцев вообще не помнил боли и удивлял тем самым допытывающегося до него недоверчивого врача. То, что его тело на боль всё-таки отзывалось, он понял случайно, из претензий носатой соседки.

«Фёдор, Вы уже замучили нас своим криком по ночам! Если так болит, вызывайте скорую! Ложитесь в больницу!».

Она тоже ему не поверила: «Можете мне не врать. Я ещё не глухая. Если это безобразие повториться, мы сами Вас отправим!»

Неужели он так кричит, что пугает детей и стариков? Неужели отключается и ничего не чувствует? В принципе Канцев не считал это невозможным.

А соседка у него слишком докучливая. Бывают же такие неудобные люди. Она и за храп ему выговаривала. Неужели он так храпит, что слышно за капитальной стеной?

Удивительно, как он не ответил соседке в том же вызывающем тоне.

Впрочем, процесс лечения, а главное — то приобретённое плавающее состояние отрешённости, в котором Канцев временами находился, снова переменили его отношение к людям, снизив уровень злобы и внутренней неприязни, так досаждавшие ему перед походом к докторам. Фёдору снова стало интересно и модели свои поладить, и посмотреть, чего там наговорили и написали отринутые им профессора Рунета, у которых хоть прощения проси за несправедливые наговоры.