Иван Алексеев - Херувим четырёхликий

А когда он почти отошёл от заморочивших голову лекарств, вышел на работу и почувствовал искреннее сочувствие и приязнь коллег по работе, подогретые осторожным, играющим меж облаков весенним солнышком, да под громкие беспокойные и беспорядочные увещевания воробьиной стаи, попрятавшейся среди густо торчащих обрезанных кустов, окружавших мусорный контейнер, — это чувство только усилилось и принесло прежнюю радость ожидания нового знания, созвучного томящейся душе.

Из нового, появившегося в сети, пока Канцев лечился, он выбрал видеорассказ Зазнобина о расследовании неизвестных событий жизни Пушкина и свежую аналитическую записку Внутреннего предиктора о придуманной встрече в кафе «У Бирона» некого Седого с ожившим Пушкиным.

Записку с рассказом о мудром седом герое — сероглазом, с короткими волосами «ёжиком», как у Зазнобина, — давно ждавшего и дождавшегося встречи с поэтом, Фёдор оставил на последующее вдумчивое чтение, начав с лёгкого — просмотра видео.

Неожиданно для себя он увлёкся расследованием, которое Владимир Михайлович Зазнобин вёл всю жизнь, с возраста суворовца в 1950-тых годах, — увлёкся почти с тем же забытым пылом, с каким в своё время знакомился со вторым смысловым рядом «Руслана и Людмилы» или «Домика в Коломне».

Фёдор ясно представил себе усердного мальчишку с коротким чубчиком и краснеющими ушами, в чистенькой форме с начищенными круглыми пуговицами, не сачкующего на самоподготовке и привыкшего получать отличные оценки. И представил его преподавателя, офицера, знатока русской литературы и умелого чтеца стихов, поднявшего однажды старательного ученика читать Пушкинского «Пророка».

«Суворовец Зазнобин, почему молчите?»

«Не могу читать».

«Вы не выучили стихотворение?»

«Я выучил».

«Почему же не читаете?»

«Я не могу».

Я не обманывал учителя. Я всё выучил, как обычно, мог без запинки пересказать стих про себя, но читать вслух не получалось, — стоило открыть рот, как язык деревенел, и спазм перехватывал горло.

В состоявшейся после урока доверительной беседе в учительской фронтовик признался мне, пацану, что тоже не может читать «Пророка» и не понимает, почему. Так я узнал загадку, которую разгадывал всю жизнь…

Бесстрастное лицо Зазнобина ожило, глаза задумчиво плыли по волнам памяти, — он не мог обманывать.

Канцев поверил в загадку «Пророка».

Он попытался вспомнить, что делал в этом возрасте. Сколько было Зазнобину? Двенадцать? Или четырнадцать?

В двенадцать любимым Фединым занятием было переплывать со сверстниками на остров. Он жил в небольшом городе на берегу Оби. Родители работали до темна. Пацаны, забросив домой школьные портфели и наскоро перекусив картошкой и кружащим голову ароматным чёрным хлебом, посыпанным крупной солью и политым растительным маслом, всё свободное время, до тёмных сумерек, проводили на улице.

Летом они купались и под высоким обрывистым берегом, где даже в июне речная вода была холодна, и в полукилометре от берега, на песчаном острове, за дюнами с колючим кустарником, где было неглубокое, остававшееся после разлива озеро с прогретой водой. На берегу реки кверху дном лежала прохудившаяся брошенная лодка. Рядом с ней пацаны иногда жгли костёр, под ней прятались от дождя, а солнечным днём, если не было сильного ветра, отправлялись на ней на остров.

В лодке была всего одна пробоина. На неё клали кусок доски, и двое ребят старательно прижимали его ногами ко дну. Ещё двое, самых слабых, вычерпывали жестянками набирающуюся в лодку воду. А двое самых сильных во всю дурь гребли тяжёлыми вёслами.

Фёдор один год был черпальщиком, потом пересел на вёсла.

Плавание на дырявой лодке было славным приключением! В малых детских масштабах расстояние до острова казалось огромным, приближался он медленно, вода в лодке набиралась, как её не вычерпывай, и жуткая мысль, что они могут не доплыть, жгла голову азартным огнём.

Зато с каким наслаждением они потом купались в тёплом озерце, по грудь в самом его глубоком месте! Все в одинаковых сатиновых трусах — у некоторых почти до колен, худые, с торчащими рёбрами и с одинаково счастливыми хулиганскими глазами…

Нет, подумал Канцев, в двенадцать лет «Пророк» его бы не заинтересовал.

А в четырнадцать он подарил девчонке самодельное железное колечко, отполированное до блеска, и точно ему было тогда не до «Пророка».

Каждый вечер они жадно целовались под соловьиные трели. Осмелевший Фёдор самым наглым образом исследовал почти сложившиеся женские изгибы, залезая руками под майку и подол платья, и, под обоюдную нервную дрожь и частое сердцебиение, очумело плыл вместе с подружкой на волнах счастья.