Иван Алексеев - Херувим четырёхликий

Фёдор Викторович уже не мог ни дочитать, ни дослушать. Его сознание отключалось, и он засыпал вечерами и над текстом, и перед благообразными ликами, вещающими одно и то же.

А перед тёмным провалом, в сумрачной полудрёме, успевал ещё поругаться, сбиваясь с мысли и не успевая её развить до конца.

То он злобно ворчал на все заговаривающие его, пусть не холёные, но гладкие лица, у которых всё хорошо, и есть время подумать и поучить жизни других, у кого всё плохо.

То ему не нравился один тщательно подбирающий слова Зазнобин: всё летает старик по миру, загордился, похоже, посчитал себя умнее всех, смотрит с экрана сверху вниз, не отличаясь от тех, кого критикует. Похвалился своей хорошей физической формой. Плавает, понимаешь, с острова на остров, считая пары грибков сотнями, — молодец, моряк.

То боящийся нечаянно обидеть слушателей Ефимов вдруг смешил Фёдора рассказом, что ест и что пьёт. Оказывается, уже и чай вреден для сосудов мозга. Только чистая вода. Вегетарианство, пророщенное зерно — тот случай, где даже Жданов с раздельным питанием, талой водой и пчелиными каплями отдыхает. Кто переплюнет Виктора Алексеевича? Если только солнцееды сподобятся.

То Канцев огорчался за покойного генерала космических войск и его чудную партию, принявших концепцию как непобедимое в буквальном смысле оружие и пытавшихся с ним прорваться к власти.

Огорчался и за будущих борцов за справедливость, с высокой вероятностью потерпящих неудачу. Сколько уже было попыток реализовать светлые утопии? Неужели не понятно, что люди в основной своей массе доверчивы, не терпеливы, забывчивы и склонны совершать необдуманные поступки? Поверив в новую благодать и решив, что им всё понятно, они не станут дожидаться веры остальных, захотят применить полученное знание на деле, чтобы успеть прикоснуться к счастью ещё в этой жизни. Потому что неизвестно, сколько надо ждать, чтобы окружающие стали справедливы, честны и нравственны.

«Все люди, да не все человеки». «Люди, становитесь человеками!» — хорошо призывать, а как это сделать?

Тут Канцев полагал главный недосмотр правдолюбов: никогда все люди не станут человеками.

Фёдор Викторович много на что насмотрелся за свою жизнь и, вкупе с прочитанным и услышанным, давно пришёл к несколько неожиданному выводу. Лжец и отец лжи — дьявол, противник Божий — сатана, Ибикус, бесы, шайтаны и прочие многоликие проявления искусителя рода человеческого могут быть, как учат книги, отдельными сущностями, охотниками за душами. Но с тем же успехом, исходя из того, что все совершаемые в жизни несчастья совершаются людскими руками, заклеймённые ненавистники и убийцы могут присутствовать в людях изначально, как вирус или бактерия в теле, дожидаясь своего часа.

Если принято, что сотворённый ангел по своей воле превратился в сатану, то почему нельзя считать, что наделённый свободой воли человек сам, сообразуясь с собственной выгодой, выберет путь смерти и ненависти вместо дороги жизни и любви? А может, и жизнь нам дана для того, чтобы выявить ненавистников, которых нельзя допускать в царство любви?

Но тогда люди в любом случае и во все земные времена распределятся по всей шкале от ненависти и лжи до правды и любви, и если можно будет о чём-то говорить, то только о форме этого распределения. Какое оно? Сосредоточенное в области ненависти или в области любви? Если в области любви, то можно пытаться построить на земле царство Божие. Если в области ненависти, то любое царство получится сатанинским.

Так и получалось у Канцева, что нет человека без бесовских бацилл. Их и в нём было предостаточно. Откуда иначе его злость и ненависть к людям, включая себя, и тоска по недостижимому идеалу?

Между тем, злоба и недовольство, распиравшие душу Канцева, ничуть не мешали ему производить на людей привычный вид оптимиста — может быть, немного затасканного и потрепанного жизненными неурядицами.

Своими моделями он почти перестал заниматься — всё-таки это была работа для не болящей души. Зато ему удалось устроиться на вполне приличную работу, где пришлось, правда, поначалу помучиться, заставив себя вспомнить старые навыки писания отчётов, но потом, постепенно, прийти к тому, что у него получалось лучше — изготовлению за малые общественные деньги достойных поделок, помогавших общей работе.

Он снова подкопил денег и помог Алёне переехать в Питер. И опять подкопил денег. Успел выгодно взять кредит. И уже с Алёниной помощью разумно распорядился деньгами, купив в Питере комнату.