Иван Алексеев - Херувим четырёхликий

С наладившей бухгалтерию дочерью разругался из-за денег.

Рабочие для него как скот. Задыхаются в пыли, болеют? Так они знали, на что подписывались.

Канцев тоже дождался благодарности.

Поднял его Жемченко из-за праздничного стола и сказал: «Вот моя верная рука! Был у меня исполнительным директором, был финансовым директором. Но чувствую, не нравлюсь я ему! Два раза он меня бросал. И что же? Оба раза возвращался! Потому что со мной хорошо! Без меня — плохо. Вот, Фёдор Викторович, получи за верную службу. Лучший кусок!»

Хозяин расковырял рукой блюдо с мясом и бросил кусок в тарелку Канцева. Как собаке. При всех. Пришлось Фёдору Викторовичу увольняться от Жемченко третий раз и окончательно.

А тут Алёна и вынужденная разборка с бывшей супругой, где вместо быстрого и удобного всем сторонам решения получилась долгая оскорбительная морока, в которой Фёдора почти представили выжигой, тянущим деньги с бедной женщины. Последние разговоры на эту темы были так ему неприятны, что, придя домой, он залезал под горячий душ, чтобы успокоиться, и яростно тёр себя мочалкой, с болью стирая прилипшие к телу оскорбления.

Третьим событием стала дурацкая стычка на зимней тропинке с залившим зенки животным, не различающим человека. Сбитый с тропинки, набравший в сапоги снега Канцев впал в ярость, сам уподобившись зверю. Что за подвиг был свалить посягнувшего на него верзилу с ног, заломить ему руку болевым приёмом, заставить скулить и обратить в бегство, если, отдышавшись, Канцев с ног до головы оказался словно уделан зловонным смрадом, от которого отмывался с ещё большей душевной яростью, весь вечер и всем, что попадалось под руку?

И это люди? Как и за что их можно любить?

Поднявшаяся чёрная злоба чуть не зачеркнула все его многолетние усилия усовершенствовать себя в лучшую сторону.

Многократно обманутый, он решил, что его снова обманули.

Все основания доказать это себе были давно готовы и выложены в том же Интернете. Не воспринятая когда-то, показавшаяся несерьёзной критика вспомнилась, как только что прочитанная и дельная.

Жданову от Канцева досталось меньше. Зазнобину с Ефимовым — больше. Это больше-меньше объяснялось привычкой Фёдора Викторовича соотносить людей, с которыми ему нравилось общаться заочно, с теми, кого он знал очно. От этого устанавливалась особая доверительность и душевное расположение к заочному собеседнику.

Жданова он полагал похожим на Сашу Рылова, с которым делил комнату в общежитии, пока не женился. Они сходились не только комплекцией, видимой медлительностью, зачёсанным на одну и ту же сторону пробором и открытым взглядом с долей то ли растерянности, то ли вечного ожидания чуда, но и скупой мимикой, и деликатностью поведения, и правильной речью, способной вдруг прорваться фонтаном правдоискательства, замешанном на благоглупостях.

Сашка походил на ребёнка, который хотел всё знать и тянулся за старшими, у которых мог чему-то научиться. А Канцев был одним из тех, за кем Сашка тянулся.

Обидеться на Рылова всерьёз, даже когда тот нёс сущую ересь, было невозможно. Вот и на Жданова обидеться у Канцева не получилось. Пусть так называемый профессор рекламирует сомнительные глазные капли и лекарства от всех болезней дальше — бог ему судья.

А из Зазнобина и Ефимова у Канцева получился собирательный образ, оказавшийся схожим с памятным Фёдору по работе после университета и наверняка теперь профессором Ефимом Моисеевичем Стецким.

Хотя Канцев был осторожен с евреями, Фиму он считал исключением. Во-первых, Моисеевич был из умных русских евреев, вроде бы не таящих камень за пазухой. Во-вторых, Фиму всегда уважал простодушный Сашка Рылов. В-третьих, на глазах Канцева прошла история, которая могла вогнать в ступор любого, но из которой Стецкий вышел достойно и без показных обид.

Историю на ровном месте раскрутили некоторые институтские скептики. Им показалось, что Фима слишком скор, по какой причине его кандидатскую диссертацию завернули под гильотину чёрного эксперта. Фима не стал рвать на себе волосы. Он переписал работу заново и так убедительно, что снял все вопросы.

Наконец, по уровню знаний и эрудиции Фима Моисеевич должен был стать не названным, а настоящим профессором, у каких учился Канцев.

Такими же настоящими Канцеву виделись и Зазнобин, и Ефимов.

Цепкий взгляд, осторожность, умение владеть вниманием аудитории, готовность раскрыться перед тем, кто вникает, чувствующаяся глубина знаний, некоторое занудство от работы преподавателем и обескураживающая добросердечность.