Иван Алексеев - Херувим четырёхликий

Уже собравшись уезжать в техникум, он привёл девушку на лесную опушку и затащил её на старую вышку, скрипящую от ветра всеми своими брёвнами. Наверху она так испугалась, прижалась и обняла его, что потеряла голову и совершенно не могла сопротивляться. Раздетая, горячая, не в силах сжать бесстыдно раскрытые ноги, она почти стонала, готовая отдаться Фёдору, и только что-то неуловимое, разлитое в сосновом воздухе, пряное и могучее, улавливающее и шум крон, и треск ломкого сухостоя, и мышечную дрожь тел, распятых между небом и землёй, помешало ему тогда согрешить, оставив в награду сладкую память о нетронутой любви.

Так что некогда было Канцеву читать про пророка. Да и стихи он вслух читать не любил, и в школе заставляли редко. Учил стихи легко, как и всё прочее, а декламировать не любил.

Ему захотелось перечитать «Пророка».

Начало воспринималось как про него: «Духовной жаждою томим, В пустыне мрачной я влачился…»

И перепутье, на котором то и дело оказывался Фёдор Викторович, — тоже про него.

Шестикрылый серафим заставил Фёдора вспомнить давний разговор в подпитии с Фимой Стецким, с которым единственный раз в расслабленном состоянии он пересёкся на каком-то празднике. Фима тоже тогда был хорош — это ему больше хотелось поговорить.

Расстались они абсолютно довольные друг другом. Говорили о многом, почти ничего Фёдор не запомнил, кроме возникшего спора о небесной иерархии.

Фима, отвлёкшись от просвещения Фёдора, откуда есть, пошла христианская Библия, изложил схему связи человека с Богом, а Фёдор к ней привязался. Земную трёхходовку «человек — душа — дух» он проглотил, а в небесной усмотрел лишнее звено. Спросил Фиму, зачем Богу нужен и херувим, и серафим на разных уровнях? Сказал, что у Престола достаточно одного, кому ангел мог передать сведения о человеке.

Уверенность Фёдора зиждилась на бабушкиных рассказах о старых иконах, на которых шести- и четырёхкрылые высшие существа имели общий образ с человеческим ликом. Образы были подписаны «Херувим» или «Серафим», но бабушка объясняла внуку, что это одна Небесная Сила, окружающая Божественный Престол.

Фёдор запомнил озадаченный вид пьяного Фимы, не сумевшего ему достойно возразить.

Дальше в стихотворении серафим раскрыл человеку глаза и уши, позволив проникнуть во все тайны сущего, вместо вырванного языка вложил в уста жало змеи, вместо трепетного сердца — пылающий огнём уголь, после чего лежащий в пустыне трупом будущий пророк восстал, услышав Божий приказ встать, исполниться волей Бога и жечь глаголом сердца людей.

Да, согласился Фёдор с поседевшим суворовцем, незачем создателю требовать от пророка исполниться Божьей волей, если нам от рождения дарована своя…

Прочитав «Пророка», Канцев снова включил Зазнобина, чтобы ещё раз послушать о том, что за друзей-декабристов Пушкин должен был быть сослан в Сибирь, а за «Гаврилиаду» — пожизненно сидеть в казематах Шлиссельбургской крепости, но после тайной беседы с императором получил его защиту и возможность творить на воле.

Было похоже, что капитан первого ранга действительно восстановил смыслы состоявшегося разговора поэта и императора Николая.

«Ваше величество, я не поддерживаю мятежников. В „Андрее Шенье“ я описал участь, ожидавшую меня в случае их победы».

Николай поверил, он читал ходившее в списках стихотворение про обезглавленного поэта.

«Пушкин, это ты написал «Гавриилиаду»?

«Да, Ваше величество?»

«Зачем?!»

Пушкин к этому вопросу был готов. Сначала он хотел, попросив разрешения, прочитать из поэмы: «С рассказом Моисея Не соглашу рассказа моего: Он вымыслом хотел пленить еврея, Он важно лгал, — и слушали его…». Потом передумал и, следя за глазами императора, другими словами объяснил, что хотел отделить веру Богу от атеизма в любом его проявлении; от мятежного, неприкрыто сатанинского, до спрятанного в церковных традициях.

Император надолго задумался, стоя у зашторенного окна.

Желая развеять гнетущее молчание, Александр Сергеевич пересказал Николаю штрихи из только что перечитанной истории династии Египетских Птолемеев, на которые учителя наследника могли не обратить его внимания.

Оживившийся Николай, заметив явные параллели правления Птолемеев с правлением Романовых, спросил, не отводит ли Александр Романовым те же триста лет?

После чего подсказал, что церковь про Пушкина не забудет, и запретил ему давать любые показания Синоду, предложив свою защиту в обмен на личное цензорство. А в качестве отступного предложил написать стихотворение с библейских позиций.