Иван Алексеев - Херувим четырёхликий

«Сегодня я разговаривал с умнейшим мужем России», — тем же вечером сказал Николай на балу, о чём есть точные свидетельства его приближённых.

Когда три года спустя Александра Пушкина призвали в Синод, поэт выполнил наказ молчать, милостиво попросив послать за письмом к императору.

«Я знаю автора Гавриилиады. Оставьте Пушкина в покое», — приказал Николай. Это письмо тоже известно.

После беседы с царём, выполняя его пожелание, Пушкин написал «Пророка». Если бы остался автограф стихов с датой, которой поэт всегда подписывал свои произведения, он бы стал третьим доказательством правильности реконструкции. К сожалению, автограф «Пророка» пропал. Со слов Зазнобина потому, что архив Пушкина после его смерти разбирал масон Жуковский…

Посмотрев лекции о Пушкине, Фёдор Викторович Канцев невольно позавидовал Владимиру Михайловичу и всем провидцам в его лице и погрустил о том, что сам не открыл людям ничего толкового. Неужели мастер-модели, от которых загорались алчные глаза богатых Буратин, и те поделки, за которые его хвалят сейчас на работе, — это всё, на что он был способен?

Несколько дней Канцев был под впечатлением существования умных людей, чему уже радовался раньше, в чём было усомнился и чему снова поверил.

А потом взялся читать аналитическую записку с рассказом «Беседа в кафе «У Бирона» и расстроился. Текст показался ему неудачным, затянутым и повторяющимся, как заезженная пластинка. Так взволновавшее живое слово глаза в глаза — умерло. Словно у автора замылился глаз. Это было странно, неправильно и несправедливо.

В практике моделирования у Фёдора было два случая помощи товарищу, замылившему глаз. Со стороны ему было виднее, что требовалось поправить в чужих моделях, чтобы их продать.

Тут был похожий случай. Рассказ надо было переписывать.

Фёдор был готов помочь, если бы смог. Но он не мог. Не был специалистом. Он мог поговорить, подсказать — не мог сделать.

А между поговорить, подсказать и сделать — огромная дистанция, которая не под силу любителю. Что явным образом доказывала и неудача с художественным переложением загадки «Пророка».

Весна, рано убравшая потемневший снег с улиц и поспешившая с зелёной травкой и листочками на деревьях, неожиданно приуныла, задула холодными ветрами, набросила на небо серую кисею облаков, предпочитая колючий мелкий дождик весёлому солнышку, и надолго затянулась в холодных утренниках и пасмурных днях, отхватив себе неделю ещё и от календарного лета.

Люди вокруг законно жаловались на погоду, и Канцев не удивлялся тому, что его тело тоже хандрит, начиная с обеда и, особенно, ближе к концу рабочего дня. Он добросовестно выполнял предписания врачей, устраивал частые перекусы на работе, кушая много цитрусовых, но всё равно отравленный лекарствами организм освобождался от яда плохо, и вечером Фёдора хватало только на то, чтобы разогреть себе ужин и посмотреть телевизор, перед которым он частенько засыпал.

Весенняя хандра вообще сделала из него соню. После обеда он мог в любую минуту заснуть и на работе — хорошо, если за своим столом или в казарме за верстаком, а бывало, что даже стоя у окна в чужой комнате или разговаривая. Только что Фёдор говорил или спрашивал о чём-то — и уже дремал с открытыми глазами, ошарашивая собеседника.

Над ним стали посмеиваться за глаза — на площадке по-свойски, как над чудачеством, а в конторе как-то обидно. Женский взгляд его особенно напрягал — по глазам читал, что они вот работают, а Фёдор Викторович не понятно, чем занимается, спит на работе. По этой причине Канцев стал появляться в конторе только по острой необходимости: расписаться в ведомости и отчёте, с больничными своими разобраться или отпроситься у Кузьмича.

Он купил себе чёрную кожаную куртку, модные остроносые ботинки и аккуратный портфель, в котором носил на работу свои перекусы. Ему посоветовали больше ходить, поэтому на работу он шёл пешком, через два моста, ровно час, минуту в минуту. В куртке, ботинках и с портфелем Канцев казался себе со стороны деловым и успешным человеком и должен был производить такое же впечатление на окружающих. Ходил он каждый день, как заводной. Ветер, дождь или туман его не останавливали. Наоборот, утром тело было бодрым, само звало вперёд и с удовольствием преодолевало непогоду, особенно в густой туман, таинственно закрывающий пространство.

Вечерние посиделки у телевизора приучили Канцева быть в курсе новостей. Он купил себе приёмничек, помещавшийся в нагрудный карман, и вооружился вставными наушниками. Выйдя из дома, Канцев вставлял в левое ухо белую пуговку с мембраной и слушал самые последние сообщения о военных провокациях на Донбассе, ожиданиях краха украинской государственности, угрозах прятавшегося под ислам сатанинского государства, арабских беженцах и разваливающейся Сирии, антироссийских и российских санкциях, гадящих исподтишка поляках, прибалтов и прочий Запад, надеждах на Китай и прочий Восток, падающей нефти и ожиданиях её подорожания, курсах валют с отпущенным в свободное плавание и тонущим рублём, приближении войск к нашим границам и новом русском оружие — и ещё кучу аналитики с плохими и хорошими прогнозами на будущее, которые все ему были интересны.