Борис Дышленко - На цыпочках

Но вот, спустя некоторое время после того, как я со своей семьей обосновался в новой квартире и сам произвел все те нерегулярные звуки, которые человек обычно производит при обживании нового места, по утрам меня стал будить какой-то издалека доносящийся марш. Не то марш, не то просто песенка, но если песенка, то из тех бодрых утренних песенок вроде «Нас утро встречает прохладой», то есть не именно она, но что-то такое, и тоже не совсем ясно было, действительно ли эта песенка где-то звучит или это какая-нибудь навязчивая мелодия, засевшая в голове, — так иногда бывает, и даже иногда по нескольку суток просыпаешься по утрам с одной и той же ерундой в голове, но потом все-таки проходит; вытесняется какой-нибудь другой ерундой, или само по себе проходит. Но это звучало постоянно, и слова, которых я не мог разобрать, слышались как бы отдаленным жизнерадостным хором. И уж не знаю, бывает ли так с другими людьми, или это исключительно мое наваждение, но она звучала всегда только одним бесконечно повторяющимся куплетом, без какого-либо припева, и это однообразие давало мне повод убеждать себя в том, что где-то далеко звучит работающая электрическая пила или до меня доносится другой какой-нибудь производственный шум.

Но были иногда и другие, нерегулярные, звуки, тем не менее звучащие так же отдаленно, как эта песенка (или все-таки это был звук пилы?), так же едва различимо, как будто они были только в моем сознании. Когда я спрашивал об этом жену, она только пожимала плечами: какие-то звуки слышались и ей, но это могли быть и другие звуки, которые в своем сознании легко сделать регулярными: шум в ушах от пережевывания пищи, натирание где-то паркета — что угодно можно положить на какую-нибудь песенку и особенно на марш. Вспомните, сколько мелодий складывается у вас в голове под стук вагонных колес, даже если это шумный, переполненный вагон электрички.

Как-то раз так же далеко (или изнутри?), как песенку, я услышал отчетливо произносимую речь, прерываемую время от времени бурными аплодисментами и слаженными, как бы отрепетированными выкриками иногда одобрения, иногда очевидного негодования, но, странное дело, при всей отчетливости говоримого, ни единого слова в произнесенной речи, ни одного отдельного слова, ни даже тембра голоса оратора я не мог уловить, и, главное, нет такого типа звучания, с которым можно было сравнить то, что я слышал. В целом же это могло быть телевизионной передачей, но, скорей, напоминало мне те речи, которые в моем детстве разносились из репродукторов.

Время от времени доносилась и музыка, но не та, утренняя, которая могла привязаться и засесть в мозгу — нет, это была другая музыка: симфоническая, преимущественно классика советской эпохи — Глиэр, Кабалевский, Хачатурян, и было странно, как она, практически неслышимая, может целой симфонией или концертом прозвучать в мозгу. Значит, она все-таки где-то под порогом слышимости звучала? В общем, было такое впечатление, что где-то очень тихо, может быть, замурованное в стену, работает радио, а может быть, где-то просто замкнулись два проводка городской радиосети и из-за отсутствия динамика почти не слышны. Но тогда почему такой странный, такой специфический репертуар? И еще: откуда берутся уже совсем другие звуки, живые по своим беспорядочным интонациям, однако звучащие, как те, словно доносящиеся через огромное пространство, но не похожие на отдаленный крик, а, наоборот, на приглушенное радио, но все-таки не радио. Иногда они были похожи на бытовые разговоры, иногда на ссоры, иногда на последние распоряжения уходящего из дому (может быть, на работу) человека, — но все это были уже живые голоса.

Так однажды мы вместе с женой услышали шум, столь же отдаленный, как и те, о которых я говорил, и не регулярный, а развивающийся и даже как бы имевший не понятный нам сюжет. Это были мужские властные, даже угрожающие голоса, грохот передвигаемой где-то мебели, чего-то еще, роняемого или бросаемого на пол, и приглушенные рыдания двух или нескольких женщин. В течение этого происшествия, но в другом месте раздался еще один звук, звук, хорошо мне знакомый, часто повторяющийся по ночам, даже ближе к утру, часов около четырех, но этот звук, в отличие от всех прочих, имел вполне реальное объяснение. Это был хлопок закрывающейся дверцы автомобиля, и каждый раз, когда я, отодвинув штору одного из окон нашей выходящей во двор спальни, выглядывал туда, я видел стоящий, поблескивающий в свете двух-трех окон легковой автомобиль известной и нравящейся мне марки BMW, старинной модели, такой, который я бы и сам с удовольствием купил, но даже на такую старенькую машину мне не собрать было денег. Однажды, когда этот автомобиль выезжал со двора, я вдруг из какого-то необъяснимого любопытства пробежал в другую комнату, чтобы посмотреть, в какую сторону этот автомобиль поедет, но он так и не появился из ворот. Потом, при следующих появлениях этого автомобиля, я несколько раз повторял эту попытку, но увидеть машину на улице мне так и не удалось.