Борис Дышленко - На цыпочках

— Да, все, что хочешь: и сосиски, и раки. Главное, знать, как спросить.

— Ну и что ты спрашивал? — поинтересовался второй, видимо, не бывавший в Карл-Маркс-Штадте. — Знал что-то?

— Все, что нужно, знал: бир, вурст, вас костан. Еще одну песенку выучил: «Хир шпильт музик унд дреен парем. Вир танцем цвинг унд раухен цигарен. Дан рау...»

Но его монолог изменился буквально на полуслове в тот момент, когда он шагнул из подъезда и оказался во дворе. Это звучало, как будто он продолжал начатую тираду, ну просто продолжал с теми же интонациями, но буквально с полуслова:

— Дан pay ашкину скажи. Я ему добра желаю, но должен обязательно поставить ему на вид, чтобы он не очень активничал, а то заметно. И так уже многие ему не доверяют, а другие смеются. Мы уже в отчетах про него читаем. Нужно все-таки понимать, что можно, а что нельзя.

— Рубашкин — в общем-то парень толковый и шустрый, — неуверенно возразил второй.

Но тот, который в берете, подхватил:

— Вот именно, шустрый. И слишком много ездит — это заметно.

— Ты прав, конечно, такую вседозволенность не каждый мо... — но остальная часть слова и, видимо, всего предложения вместе с говорившим исчезла в подъезде, а тот, который в берете (он немного отстал), вдруг заметил меня.

Он на секунду в неуверенности приостановился, потом сделал два шага ко мне.

Без особого раздражения он сказал:

— Ну что вы лезете, когда вас не спрашивают.

Я усмехнулся:

— Меня как раз спрашивали.

— Вас о чем спрашивали? О чем спросили, о том и отвечайте. Языком хотели блеснуть? Понимаю. Только вы не подумали, что лишнего можете наговорить на своем этом, французском? А ведь вам намекнули. Я там бы с вами, извините, поговорил, но при людях не хотел. Мы ведь можем в другом месте поговорить.

— Можем, — подтвердил я.

— Ладно. Не будем на первый раз, — сказал он.

— Почему же? — сказал я. — Поговорим.

Я взял его за отвороты коричневого пальто и немного приподнял. В его рыбьих глазах мелькнуло живое чувство. Нет, не страх, что-то вроде интереса.

— А, Жабура? — я улыбнулся.

Он дернулся, и я заметил его быстрый взгляд назад. Он явно испугался. Я знал, чего он боится. Больше всего на свете он боялся, как бы не вернулся тот, его напарник. Он боялся разоблачения, потому что существовало время между Жабурой и человеком в коричневом берете, а раз так... где же все это время он был? Легенда подобного человека должна быть безупречной и ни в коем случае не иметь пробелов.

— Так что, Жабура?

Теперь в его глазах была уже настоящая паника. Он быстро обежал ими окна, но они не боялись его. Когда он был Жабурой, они боялись других. Теперь, когда он стал (наконец!) человеком в коричневом берете, там жили уже другие люди. Все было потеряно. Он, видимо, тоже был одним из тех, кто возникает для одного раза, просто чтобы создать явление ложной памяти и исчезнуть.

Он еще некоторое время (недолго) стоял, потом резко повернулся и шагнул к подъезду.

— Эй, Жабура! — крикнул я, когда он уже скрылся там, но он не появился.

Это были какие-то доли секунды, и вот я уже остановился на порожке, повиснув рукой на перекладине выбитой фрамуги, и, с недоумением оглядевшись, увидел, что ни одна дверь не ведет ни налево, ни направо — вообще нет дверей, — только вверх уходит довольно длинная лестница и упирается в пыльное, почти не пропускающее света, с низким подоконником окно. Да и не мог он за это время добраться до этого окна.

Я вышел из ворот и свернул в свой подъезд. За долгие годы общественного пользования еще не все перила были содраны и не все фрамуги выбиты. Цвет некоторых стекол в сохранившихся кое-где витражах еще можно было разобрать, а возле каждой из четырех дверей было не так много кнопок, как когда-то. Я открыл дверь, вошел в прихожую и снял пальто. Дома никого не было. Я одну за другой обошел все комнаты. Из двух окон был виден мощенный булыжником двор. Я знал, что ночью туда может приехать автомобиль, но он никогда не появится на улице.

Я наблюдал его в одни и те же часы зимой и летом, весной и осенью на протяжении нескольких лет, а когда я не наблюдал его, я его слышал. У него был приятный голос, мягкий низкий баритон с большим диапазоном всевозможных оттенков и модуляций, менявшийся в зависимости от того, что и от чьего имени он говорил. Он много говорил. Иногда его ни к кому не обращенная речь (а может быть, ко всем обращенная?) прерывалась глуховатым покашливанием, к которому он, видимо, привык и не замечал его, но по утрам его прямо-таки раздирал чуть не до рвоты выворачивающий кашель, кашель упрямого несдающегося курильщика, — я слышу его до сих пор.