Борис Дышленко - На цыпочках

И всего-то они знают, что прхщщъ ы дъстхпнхъ мхръ: вхдъ они тхжъ тхгжхъ-а о химчистк, тхм нхъ мнхъ кнхъ прхълхъ-уть ухътхъ-о хчхтъ-йъя, чтхъ ъя. Утхъ-э прхдхть лчхть мнх ы прхмхмхъо, ижхъ... В-хть-хор-сть, но это возможно, одна из презумпций , наконец, просто чхлхвх-чхс хкхъ ктрмшнъвркхъ, илхъ ышхш-ъ чтх-нхбждь.

Вхдъ онхъ-ы тхгдхъ тхъ энхлъ хмч хстхнхъ, и тхн нхъ мхн-э-э мхъ прхдлхъы этхъмх тхкхъ-ого нхк вхмхжхн-ый компромисс .

Прхдъстрхъгхающему фнхкцхъу нхъ обхъдъу местхъ рхзблчхтъ. Этхт мзрь пхпрхвлхъ нхъ тхъ, чтхъ бхъ эъмихсъртхвхтьть пдлннхъ хрхктр зовсхстэмъ-ы мнъ-плъ-плъ-хэтхчъ-скхъ дхтлънхсть-ы?

Существуют проблемы, которых все равно не решить. Что же касается полковника Шедова, но нхпхръ кхтхрь облхчтхть ыммхрлхэмъ ы бзырхвствннстых, нх жхстхкхсть абхсрдхнхг-хт пхрх мхлъ ън ътвхчхть взхмхъжнхстьъ лъ-ы ангажированности всх чхлсь ежмъ схбхъй: трхъ-бхъ, трхъ тхъ-тхъ, ДЖХЪ-РХЗЪ, ДЖХЪ-ДВХЪ, ДЖХЪ ВСХМДЖСХТХЪ ДВХЪ, прхвдхь брхъбхъ, тр-пр, бр-тр, др-фр.

А Н Т Р Н У

Если бы я знал этот дом, как знали его другие жильцы, я бы, конечно, не путался и не сбивался каждый раз с дороги: я бы, не думая, автоматически каждый раз поднимался к себе и привычно открывал ключом дверь, так что, вероятно, как это иногда в задумчивости бывает, иной раз даже удивлялся бы тому, что я вот уже переобуваюсь в прихожей. Говоря об этом доме, я, в общем-то, даже не его имею в виду, может быть даже, не собственно здание. Такими домами в начале этого столетия часто заполняли оставшееся без применения пространство, иногда пристраивая их к другим домам, причем не всегда удачно, то есть, случалось, не совсем точно совпадали уровни этажей, которые по замыслу строителей должны были совпадать. Из-за этого в каком-либо коридоре вдруг образовывался неожиданный подъем или спуск — это в какую сторону идти. Я сам часто путался в лабиринтах этих поликлиник или институтов или других небольших и не слишком шикарных учреждений — любому жителю этого города хоть раз в жизни да выпадало заблудиться в таком здании. Вот и этот дом был достроен, видимо, в начале этого века, но особенности стиля той эпохи можно было увидеть только в моем подъезде: кое-где сохранившиеся даже в оконных рамах, а не только в полукруглых верхних фрамугах «модерные» с въевшейся черной копотью в цветные стекла витражи, уже почти не пропускавшие света на лестницу, когда-то солидную, пожалуй, даже респектабельную, с чугунными перилами из литых фигурок морских коньков, теперь местами выбитых и замененных грубо приваренными прутьями строительной арматуры; с широкими кафельными площадками, которые, как панелями — одна к другой, — были облицованы дверьми, вероятно, когда-то дубовыми, ныне же крашенными какой-то темно-коричневой лишенной всякого блеска или глянца краской, а на широких косяках (как водится) композиции из кнопок с табличками, кое-где из кнопок с табличками порознь. Словом, что тут описывать — каждый это где-нибудь видел.

Моя квартира, куда я недавно вместе с родственниками путем нескольких сложных обменов въехал, после этого стала отдельной, но рядом с ее дверью тоже сохранилась гирлянда звонков, накопленная, видимо, не за одно десятилетие и не только моими предшественниками, но я по какому-то безотчетному желанию не стал их сдирать, а может быть, все дело было как раз в них.

Этот дом был выдержан в стиле «модерн» только с моего фасада, самого короткого, имевшего только подворотню с двумя каменными тумбами, да мой собственный подъезд с сохранившимися над ним затейливыми кронштейнами от бывшего там прежде навеса; с другой стороны этот дом (треугольный в окончательном его плане) выходил на узкую набережную канала, огражденную чугунной решеткой, и оттуда выглядел аккуратным трехэтажным особняком позднего ампира с лепными гирляндами под окнами и триглифами по верхнему карнизу, стоял на высоком цоколе из пудожского камня, так что устроенная в нем пирожковая, просторная и отделанная по тем же понятиям, когда ее здесь устраивали, дорого и элегантно (то есть виниловая кожа, алюминий, пластик), помещалась в бельэтаже; третьей своей стороной он выходил на улицу, которая пересекалась с моим переулком и продолжалась дальше.

Но я, в общем-то, повторяю, имел в виду не дом, а квартиру, попадать в которую привык не сразу, — я вообще не очень хорошо ориентируюсь в пространстве. Я уже говорил, что если бы я знал здесь все, как любой из старожилов, я бы не путался каждый раз и в свою квартиру давно уже попадал бы машинально. С одной стороны, было, казалось бы, все в порядке: квартира, как и любая другая, и даже очень хорошая, по нашим, естественно, понятиям, то есть большая, пятикомнатная — это на шесть-то человек! — но когда сюда вторгаются еще две квартиры, в некотором роде, слева и справа, и почему «в некотором роде», это потому, что я довольно ясно представляю себе, как оно должно быть, я имею некоторый опыт этих блужданий. Во-первых, как это бывает в бесконечных гостиничных коридорах... да, именно этот коридор, то двигался себе прямо, как и должно быть, то спускался вниз на пару ступенек — это я условно говорю «на пару ступенек», потому что никаких ступенек там не было — просто пологий скат вниз и через пятнадцать-двадцать шагов такой же подъем, — и в этих местах кое-где иногда встречалось что-то вроде рекреаций, скорей, прихожих, потому что отсюда обычно шло по нескольку комнат; некоторые из них были отделены от рекреаций одними только проемами во всю свою ширину, но жили эти комнаты вполне обычной жизнью, только нараспашку. Иногда какие-то мужчины в майках и полосатых пижамных брюках чинили в этих рекреациях какие-то бытовые приборы или, что было мне уж совсем непонятно, кололи щепки на лучину прямо на кафельном полу, и так уже сильно выщербленном, да он был и не везде кафельный, а только здесь, в рекреациях, в возвышенных же частях коридора он был покрыт потертой ковровой дорожкой, под которой, вероятно, был цементным. Не знаю, зачем эти мужчины кололи здесь щепки — отопление дома питалось от теплоцентрали, и электричество здесь тоже было, так что эти действия казались мне, скорей, каким-то атавизмом, но эти люди, преимущественно мужчины за пятьдесят, невысокие, но коренастые и плотные, седые, с короткими спортивными стрижками, видимо, чувствовали себя здесь уверенно и привычно, то есть это даже не совсем точно сказано — они, очевидно, были здесь старожилами, знали здесь каждый закоулок, и даже в тех комнатах, отделенных от прихожей лишь проемом, вернее соединенных этим проемом с ней, чувствовался налаженный человеческий, в некоторых случаях и семейный быт: какой-нибудь темный дубовый стол, какие любили делать в пятидесятые годы, часто покрытый белой или плюшевой скатертью; книжный шкаф с подписными изданиями; иногда пианино с бюстом Вагнера из глазированного фарфора на нем; топчан, застеленный свисающим со стены восточным ковром, а на ковре охотничье ружье или два, крест-накрест, да еще там же бывали охотничья сумка или патронтаж. То, что эти отцы семейства кололи здесь лучину, было, пожалуй, даже не атавизмом, а ритуалом, говорило о какой-то определенной устроенности их быта и стойкости привычек, как это бываю на Юге, где люди (во всяком случае, в мое время) привыкли жить открыто, именно нараспашку, практически не в квартирах или комнатах, а в окруженных верандами дворах, где все знают друг друга, и жен, и детей друг друга, и делают все на людях, и даже случайно забредший по ошибке или спросить дорогу прохожий не вызовет ни тревоги, ни особенного интереса.