Борис Дышленко - На цыпочках

Старичок встретил нас у выхода и попросил расписаться в какой-то книге, но полковник отстранил его рукой и сказал:

— Не надо, ничего не надо.

— Вот народ! — с неудовольствием сказал мне полковник. — Не могут без бумажек.

Я кивнул головой.

Мы вышли, и меня как будто ослепило. Нет, не то, чтобы на улице оказался яркий день. Как раз наоборот — была глубокая ночь. Мне показалось, что над моей головой закружилось звездное небо: на самом деле, это, конечно, не небо, а голова закружилась от свежего и прохладного воздуха. Но главное, что еще здесь, стоя на крыльце, можно сказать, на пороге тюрьмы, и несмотря на то, что в переулке было узко, тесно и криво, — несмотря на все то, я почувствовал необъятность пространства, а всего-то для этого и понадобилось, чтобы только не было железной двери, которая от всего меня отгораживала.

Впрочем, я прекрасно понимал, что вся эта история еще не окончена; а когда за моей спиной лязгнул прочный железный запор, я вздрогнул. Правда, я вздрогнул не от этого железного звука, а от совершенно другой неожиданности: придя в себя после первого легкого головокружения, я увидел стоящих поодаль, под фонарем, несколько десантников, и среди них я отметил и Шпацкого, и Понтилу. Освещенные белым светом фонаря десантники твердо стояли на мерцающих булыжниках мостовой, и от этой мрачной обстановки мне сразу показалось, что они к чему-то приготовились. Честно сказать, я струсил.

— Полковник, — в растерянности обратился я к полковнику, — вы не забыли? Ведь мы с вами договорились. Ведь я же согласился, полковник. Ведь я согласился на компромисс, так что же они?.. Зачем же?.. Уж вы, пожалуйста... пусть они... не надо: я и так...

— Я помню, — сказал полковник, — не бойтесь: я же здесь. Пойдемте.

Мы сошли с крыльца, и десантники сразу же обступили нас.

— Ну вот, — задумчиво сказал полковник, — вот и компромисс. Поняли? — спросил полковник.

У меня волосы зашуршали.

— Как же так, полковник? Я ничего не понимаю. Если это они, то какой же тут компромисс?

— Идите, — сказал полковник, — идите, там вам объяснят, — и, усмехнувшись, добавил: — На пальцах объяснят.

— А-а-а... куда мне идти, полковник? — все еще не понимал я.

— Идите на все четыре стороны, — ответил полковник, — на все четыре стороны: вы свободны. Понимаете. Свободны . Только помните, — сказал полковник, поднимая большой палец (указательного у него не было), — вы нас не знаете, и мы вас тоже не знаем. Помните — entre nous!

— Мне правда можно идти, полковник? — даже не поверил я, я подумал: вдруг здесь опять какая-нибудь презумпция, так что уж лучше выяснить это сразу, чтобы потом не разочаровываться; но в глубине души я уже поверил полковнику. — Так... полковник, неужели правда, можно идти? Значит, я прямо сейчас могу идти домой, к жене?

Я понял, что опять что-то не так, потому что полковник молчал.

Шпацкий, обогнув какого-то десантника, зашел спереди и сверху вниз уставился на меня.

— Ты что? — тихо, но очень страшно сказал Шпацкий. — Ты в самом деле не понимаешь, что тебе говорят, или ты шутить с нами вздумал. Твоя жена в интересах пожертвовала личным счастьем; ради общего пожертвовала всем, что было для нее свято: она принесла это на алтарь. А в это время ты вел себя как жалкий себялюбец, как подлый трус. Забыв о совести и чести, ты отстаивал свое жалкое, никому не нужное Я. А теперь ты хочешь вернуться к жене и испортить нам всю игру. Я даже подозреваю, что ты хочешь вернуться к ней не без задней мысли.

— Да-да, — сказал полковник, — разве я не говорил вам, что должны быть достойны?

— Вот, видал? — сказал Шпацкий и сунул мне под нос свой веснушчатый кулак, — видал, скотина? А теперь катись отсюда на все четыре стороны. Вон туда, — и он показал пальцем вдоль по переулку.

— Да, — сказал полковник, — идите, не задерживайте солдат — солдаты очень устали. Идите, вы свободны.

Я от этой свободы не почувствовал никакой радости, но выбирать не приходилось. Я повернулся и почувствовал, как у меня по лицу текут слезы. Может быть, это и недостойно мужчины — распускать нюни, но я распустил. Мне только не хотелось, чтобы десантники это видели, и я отвернулся и пошел. Но не успел я сделать и трех шагов, как страшной силы пинок в зад сбил меня с ног на четвереньки. Я инстинктивно сжался, ожидая следующего удара, но больше ударов не было. Двое десантников, вцепившись, повисли на Понтиле. Понтила еще раз замахнулся, но уже не достал до меня ногой: десантники изо всех сил тянули его назад.