Борис Дышленко - Людмила

Серебряный стаканчик вырос из обрыва вместе с корнями засохшего дерева, которое следующей весной уже, наверное, должно было рухнуть в овраг, но мы покинули город в том же году и не могли этого наблюдать. Да и само дерево, собственно, было уже не дерево, а какой-то трухлявый огрызок, сухой ствол без ветвей и без сердцевины, пустой и, по-видимому, очень легкий, так что и хорошего треска при падении, наверное, не получилось. Однако ты видишь, как давно это было? И вот стаканчик торчал из обрыва, как будто он вырос из него. Он был наполнен землей, этот стаканчик, и мы долго выковыривали землю щепкой, потом гвоздем, а потом еще отмывали его водой из ручья и в конце концов мы отмыли его так, что из него можно стало пить. А стаканчик оказался там, но все это наши детские фантазии, Людмила, такие же фантазии, как и история этой женщины в голубом берете, как и самый берет, который, возможно, не был голубым, — он оказался там потому, что кости игравшего и игральные кости, и все остальное — все, что не успело истлеть, — вросло в землю и покрылось культурным слоем, — я ж говорю, что туда стаскивали всякую падаль, — а город, дерево и, возможно, самый овраг появились значительно позже. И вот овраг рос, рос и наконец дорос до стаканчика, запутавшегося в корнях, а тут подоспели и мы с парой бутылок дешевого крепкого вина, с уверенным видом и с большими надеждами, потому что это вообще было время больших надежд — они бы могли оправдаться. И это факт, что последние годы этот стаканчик только и дожидался кого-нибудь из нас, я думаю, именно меня, потому что мы его потом разыграли и он достался мне. Но ты понимаешь, насколько это удивительно? Вернее, было бы удивительно, если бы принять во внимание нашу игру. Ведь не будь этого стаканчика, не было бы и игры, ничего б не было. Мы сделали из него символ, как и изо всего, что в те времена попадалось на нашем пути. Но если так, то ты понимаешь, насколько это удивительно? Год за годом, пока внизу в высокой траве у ручья протекало мое счастливое детство, овраг разрастался и разрастался, чтобы ни раньше, ни позже, а в нужный момент дорасти до стаканчика, — он хранил его для меня. Если бы я пришел позже, он уже успел бы упасть и скатиться по крутому склону далеко на свалку, где он затерялся бы среди всякого хлама, а приди я раньше, я бы просто его не заметил, то есть я его и не видел раньше, — но в тот раз я пришел точно во время, когда я готов был сделать первый шаг, но еще ждал чего-нибудь, что бы меня подтолкнуло. Да, как и многим в то время, мне казалось, что я готов дать показания и созрел, чтобы сказать правду. Впрочем, все это, может быть, и не имеет отношения к стаканчику. Но тогда я почему-то придал этому очень большое значение — я же говорю, что это только детские фантазии, Людмила, — и я взял этот стаканчик как наследство того неудачливого игрока. Правда, я потом потерял его, этот стаканчик. Потерял. Но это не важно. И вообще его могло бы и не быть или я мог бы не придать ему такого значения, но он был, и я нахожу, что это символично.

А что касается того игрока, то много веков тому назад, когда еще существовали люди с песьими головами, когда опричники оперными казнями развлекали русский народ, а может быть, позже, во время великой чумы, когда игра в зернь была особенно популярна в той никогда не существовавшей стране, — и этого нельзя забывать, того, что ее никогда не существовало, и если об этом помнить всегда, то можно не обращать внимания на те исторические неточности, которые я здесь могу допустить, — тогда, в той последней для него игре поставлено было гораздо больше, чем он мог отдать, и поэтому он пошел на самое большое шулерство в своей сравнительно недолгой жизни. Надо же — все проиграть и при этом ничего не дать выиграть.

И вот теперь кости как части тела и игральные кости, как части души, потому что у него была душа игрока, — все это разлагалось на составные части согласно законам природы. А небольшая капля свинца, прошедшая сквозь сердце (потому что те пули были без оболочки), эта капля свинца, она и теперь лежала где-то здесь вместе с игральными костями, но их мы тоже не нашли. Если бы этот кусочек свинца откопать и сделать на нем надрез... Как приятно было потом валяться на жесткой траве и чувствовать себя по-настоящему пьяным, и кроме того я знал, что следующий мой ход... Нет, я просто первый раз в жизни чувствовал себя пьяным и, по совести говоря, это было мерзко и отвратительно. Потом нас еще долго рвало в этот овраг, и иногда мне кажется, что меня рвет всю жизнь.