Борис Дышленко - Людмила

Однако, вернувшись к тому обстоятельству, которое спустя некоторое время вызвало у меня подозрение, — что, если, не вникая в его суть, принять его просто как факт? Именно не вникая в его суть. Просто телефонный звонок — и все. Сколько-то минут телефонного разговора. И независимо от его содержания он был достаточно длинным. Достаточно для чего? Чтобы дать ангелу возможность поднять руки и коснуться волос? Но телефонный разговор был позже.

Я околачивался в комнате среди картин как раз в тот момент, когда происходил этот разговор. Имеет ли это какое-нибудь значение? Похоже, что я для этого там и находился. Значит, там был некто, заинтересованный в ситуации и твердо знавший о предстоящем звонке? Весьма вероятно, что он должен был дать кому-то сигнал. Но откуда Людмила могла знать о готовящемся? Или просто, предполагая присутствие в квартире этого заинтересованного человека, она на всякий случай решила блокировать его возможные действия? Кто это был? Застенчивый верзила? Валера? Этот сомнительный Валера, и правда, был похож на наркомана, во всяком случае, у него какие-то странные глаза. Однако он проигнорировал мое приглашение осмотреть коллекцию. Хотя, конечно, со мной это и не имело смысла. Похоже, что я действительно был поставлен там вместо пугала. Портрет Людмилы до сих пор висит там. Собственно говоря, этот портрет и вывел меня на художников. Ничего хорошего из этого не вышло: первый же из них раскрыл меня, второго я так и не увидел, но в разговоре с его женой я, вероятно, допустил какую-то оплошность, потому что она вдруг как будто сошла с ума. Она, как дикая кошка, бросилась на меня, и я испугался, что она выцарапает мне глаза. Нахальство не единственный путь к успеху, и мне следовало быть осторожным с самого начала, во всяком случае, я должен был задуматься, при каком слове у нее внезапно изменилось лицо... Но тогда я сказал слишком много слов, Людмила.

Да, я был чем-то вроде пугала на этой вечеринке, а блондинка была очень умна. Однако лучше бы она доверилась мне. Но она сама призналась, что у нее были какие-то сомнения на мой счет. Она сказала, что я меньше всех заинтересован в том, чтобы раскрыть это дело. Она сказала, что для меня это вопрос выбора, Людмила. Нет, она не принимала меня за одного из них, иначе она не пошла бы на такую близость, и уж понятно, не ходила бы вокруг да около самого важного предмета. Она не дала бы мне понять, что она в курсе дел этой банды. Напротив, она старательно избегала бы всякого разговора на эту тему или даже притворилась бы удивленной, непонимающей, впрочем, сначала она так себя и вела.

Я лежал на диване и осыпал проклятиями хрупкую блондинку.

Она говорила, что видела меня из окна. Но это невозможно, Людмила. Что можно увидеть из этого окна? Три этажа противоположного дома, потому что переулок слишком узок, чтобы увидеть весь дом, а тем более тротуар под ним, а для того, чтобы увидеть, скажем, похищение, в котором участвовали светло-серый с «бутлегером», нужно было встать на подоконник или лечь на него животом при условии, что окно открыто, а оно тогда было закрыто, — но это в том случае, и вообще, только эти три этажа. В двух верхних окна задернуты шторами, в третьем видна часть зубоврачебного кабинета с креслом и раковиной. Кабинет частно практикующего дантиста, но я там никогда не был. Может быть, из башни? Но из башни видно крышу того же дома, двор, крышу двухэтажного флигеля с гаражом, ноги «трупа» в голубом комбинезоне, торчащие из-под черной «волги». «Труп» вылезает из-под машины. Еще можно увидеть до горизонта простирающиеся крыши и ни одной колокольни, только трубы и желтое марево надо всем. Но это проблема загрязнения атмосферы — причем здесь я? Что еще? Во дворе можно увидеть двух разговаривающих мужчин. Мужчин, занятых служебным разговором, и ни один из них не связан с преступлением. Так что и здесь нет повода для такого заявления. Но где же меня можно было увидеть, чтобы сделать неверные выводы? Если бы я знал, где, возможно, что-нибудь прояснилось бы.

А может быть, это просто была отговорка? Оттяжка, чтобы выиграть время. Но для чего тогда было так торжественно собираться там, в башне? Она так долго отговаривала меня, так долго сомневалась, что тогда в башне мне показалось, что никто из нас ничего не знает.

Настало молчание. Легкое облачко набежало на солнце и после этого оно еще ярче осветило стол, карту, книгу, конверт. Было три часа дня, но солнце стояло в зените. Во всяком случае, так мне казалось. И никакого облачка не было на самом деле. Просто солнце светило — и все. Я сидел, поставив бокал на карту какой-то никогда не существовавшей страны, и с ярко освещенного конверта фальшиво улыбалась блондинка, у которой несмотря на улыбку было равнодушное лицо. И там была надпись: