Борис Дышленко - Людмила

Утром, когда яркое солнце покрывает светлыми пятнами узкие тротуары уходящей вниз улочки и дрожит на распущенных волосах хрупкой блондинки, она выходила из дому, не закрыв за собой одностворчатую, многофиленчатую дверь, потому что там еще оставался глядевший ей вслед высокий мужчина с приятным мужественным, но одновременно и интеллигентным лицом, спускалась по нескольким ступенькам на мощеную кирпичом дорожку, направляясь к калитке в невысоком, ажурном, металлическом заборе. Потом она возвращалась обратно, видимо, забыв что-то и желая забрать. И правда, на площади, у старинного вокзала, она появлялась с небольшой сумочкой из светлой замши в руке, затянутой в тонкую серую или, может быть, голубую перчатку. Но это потом. Выйдя за калитку, она оборачивалась, чтобы махнуть на прощанье рукой или поправить голубой берет, или просто коснуться волос.

Красивая, отрешенная от всего, хрупкая блондинка, она проходила через весь этот, по-видимому, небольшой (он был то большим, то небольшим, но здесь небольшой) город и мимо старинного вокзала, окруженная своим умиротворенным покоем, защищающим ее от толпы. Возможно, она шла на работу, но ее работа заключалась именно в том, что было изображено на снимках: по-видимому, все-таки не зафиксировано, а изображено, потому что... потому что, если перед тем, как сфотографировать, вам говорят: подвиньтесь вправо или — подвиньтесь влево, приподнимитесь, опустите руку — она закрывает грудь... Черт! Да, если вам это говорят, а вы всего лишь исполняете, то какой же это документ, и тот, кто снимал это, кто он? Фотограф или такой же участник этого действия? Но, значит, все-таки ничего не было? Была работа, всего лишь работа, обыденная, ежедневная работа. Ведь это так, правда? Я хочу узнать то, что хочет узнать каждый обманутый любовник, Людмила: хочу узнать, что ничего не было, — только и всего.

Но кто же третий присутствовал там? Он фиксировал каждое их движение, каждый жест, каждую улыбку и слушал те слова, которые остались мне неизвестны. Это он преследовал ее утром, когда она остановилась на тротуаре, чтобы обернуться и поднять руку к своему серому берету, он несколько раз сфотографировал ее в уличной толпе, и это мне было понятно, но и здесь его тень лежала на их обнаженных телах, он присутствовал здесь при их любви, страсти, нежности, — он участвовал в этом, да, это его тень падала на меня или, как я спрашивал себя, на того, которым я был, его тень падала на ее обнаженное бедро и терялась на черном чулке. Она возносилась над лежащим навзничь мужчиной, который был то тем, то другим, но никогда не приближался к тому, который расстался с ней на крыльце. Тем не менее, ее улыбка была в точности такой же, как и утром: тот же поворот головы, тот же ракурс, даже тени от светлых прядей, ниспадающих из-под берета, падали так же, как утром, когда она прощалась со своим... Не знаю, кем он ей был. Она была до такой степени такой же, что когда, наконец, оба снимка сократились до размера увеличительного стекла, я уже не смог отличить их друг от друга. Нет, не было никакого смысла хранить оба снимка, и тогда один из них я сжег. Не знаю, какой.

После Прокофьев сказал мне, что если бы это он уничтожил один из снимков, то, наверное, для того, чтобы не знать, но не для того, чтобы оправдать ее — для этого достаточно было оставить уличный кадр, — для того, чтобы, представляя ее такой, какой она была на улице, одновременно иметь ее и другой, для себя, то есть не терять надежды, потому что любовь к ней была уже не детским обожествлением. Но это было тогда, когда я валялся с жуткой головной болью, с тошнотой и томительным ожиданием покушения со стороны неведомых мне злодеев, и мне тогда было не до рассуждений о наших детских комплексах. В это время ангелы посещали меня, прилетая на бесшумных крыльях, хрупкие блондинки склонялись надо мной.

И надо отдать должное одной из них — она действовала решительно. Другое дело, что ей не хватало профессионализма. Учитывая это, ей следовало предупредить меня или доктора, о готовящейся акции, однако вместо того, чтобы предупредить кого-нибудь из нас, она предупредила беззащитного художника, которого каким-то боком коснулось это дело, и которого несмотря на ее предупреждение в конце концов все-таки похитили. Блондинка позировала ему для какой-то очень странной картины, которая, впрочем, произвела сильное впечатление и на меня. Она утверждала, что сама настояла на этом, но какое отношение могла иметь эта картина к похищению, если она так и осталась в его квартире? И что ей могли сказать там, в тупике? Какой-то шофер, который работает на скорой помощи... Я пытался задуматься — скорая помощь, наркотики... Да, наркотики... Она почему-то не доверяла мне, но доверилась какому-то наркоману. Впрочем, свою часть работы он выполнил хорошо, и если бы не этот горилла в куртке с надписью «SECRET»... Они не смогли организовать собственную защиту.