Борис Дышленко - Людмила

— Мертвая! Мертвая-а-а-а...

Никто еще не знал: это были какие-то толки или ожидание. После, когда я спрашивал Виктора, он сказал, что соседка, прибежавшая к нему на террасу, имела какое-то свое дело, но мне казалось, что все уже как будто знали что-то, только не знали, что. Просто девочка долго не возвращалась домой, и ее мать вышла на улицу подождать ее. Вечером, когда было уже совсем темно, как это бывает летом на Юге, и мы с Виктором сидели и пили чай на террасе, во дворе снова началось какое-то суетливое движение. У ворот возник какой-то шум, звуки борьбы и вдруг низкий мужской голос отчаянно закричал:

— Убейте меня! Я не хочу больше жить.

Человеческое тело ударилось о булыжную мостовую, и в этом месте сноп искр отлетел и погас в темноте. Я не сразу догадался, что человек этот, падая, уронил папиросу. Это был отец девочки, и на следующий день его арестовали. Я почему-то узнал об этом, стоя в очереди (меня послали за молоком), и это было за несколько кварталов от нашего дома — весь город был жадно возбужден смертью двух маленьких подруг. Две бабы в белых платочках, как собаки, грызлись между собой в длинной очереди за подсолнечным маслом: они не сошлись по поводу места, где было найдено тело второй девочки.

— Нашли аж в Шастове, — сообщала баба в белом платочке.

— А вот и не в Шастове. В Маргасеновке.

— Нет, в Шастове.

— А я говорю, в Маргасеновке, — зверея, утверждала вторая баба.

— А я говорю, брешете вы.

Все это никак не относилось к мертвой девочке и к тому женскому крику, который я слышал вчера на улице, и мне стало жутко, когда в день похорон толпа облепила грузовик и многие лезли на колеса, чтобы заглянуть девочке в лицо. Мне показалось, что они хотят ее съесть.

Что касается отца, то его арестовали потому, что считалось, что у него был мотив для убийства: алименты, которые ему приходилось платить, так как он был в разводе с ее матерью. Не знаю, что с ним стало потом — я уехал, — помню только искры, рассыпавшиеся от удара о мостовую. Может быть, он был виноват. И может быть слух об его аресте, вообще вся эта история, случившаяся так близко, засела у меня в голове и вызвала тот ночной кошмар, но сам этот кошмар был только крайним обострением постоянно жившего во мне страха, родившегося гораздо раньше, когда я был еще ребенком, и даже, может быть, наоборот, породившего меня. Мне потом еще много раз случалось испытывать страх, но это никогда не зависело от внешних причин, которые я мог бы использовать, чтобы оправдать его (или себя?), а только от моего душевного состояния или, скорее, от состояния здоровья, как, например, тогда, когда белыми ночами я мучился бессонницей и головной болью, или в дни, сменявшие эти ночи, где-нибудь на Невском, на Аничковом мосту, когда целое мгновение на стенке проезжающего автобуса держалась тень приготовившегося к чему-то человека, и все это мгновение я напряженно пытался понять и не понимал, что это тень клодтова конюха пропускает автобус под собой, и потому я шарахнулся от него, как от собственной тени. Но это были только слабые отголоски того всепоглощающего страха. Тот страх никогда не повторялся во мне с такой полнотой и силой, и когда мне случалось сталкиваться с реальной опасностью, я не испытывал даже легкого сердцебиения, Людмила, и действовал решительно и с открытыми глазами, однако теперь мне кажется, что я все это время смотрел в пропасть.

И вот теперь я снова жду этого страха, того, который превратил бы меня в самое жуткое, самое омерзительное чудовище на земле, такое, от которого бьет дрожь отвращения, вид которого наполняет тебя отчаянием, — чудовище столь страшное, которого ужаснулся бы даже я сам.

«Тот, кто борется с чудовищами, должен следить за собой, чтобы самому не обратиться в чудовище. Попробуй долго смотреть в пропасть, и она заглянет тебе в глаза». Этот афоризм Ницше напомнил мне другой: «У чекиста должен быть холодный ум, горячее сердце и чистые руки». Он, пожалуй, насмешил бы меня, если бы прошлое не было так серьезно. Все дело в том, чтобы вовремя почувствовать себя чудовищем, чтобы не соблазниться ужасом, о котором я однажды тебе говорил. Вот почему мне так необходим тот страх: он не оставил бы места для соблазна, было бы одно только желание бежать. Возможно, что так бы оно и было, возможно, я бы не соблазнился ужасом, если бы однажды в детстве не ужаснулся соблазна, вернее, я все свое детство, почти до самого отъезда, переживал этот соблазн. Ты помнишь, я говорил тебе о святом Антонии, а может быть, не говорил, а только собирался сказать, но речь идет об искушении ужасом, когда все другие соблазны бессильны. В моем случае сам соблазн содержал в себе ужас, и мне, наверное, следовало поддаться соблазну, отринуть ужас, который он в себе содержал, и, может быть, мне бы это удалось, но дело в том, что это была моя первая любовь, Людмила, — тогда я еще не подозревал, что единственная. И там постоянно присутствовал один вопрос, на который никто не смог бы дать мне ответа. Возможно, я в конце концов решил бы этот вопрос, если бы не привлек сюда Прокофьева, рассчитывая получить от него помощь, но тем самым еще больше усложнил и запутал дело.